Plan A

В городе становится холодно - Джун думает, что это из-за усталости, недосыпа, и, ну, может быть стоит бросить эту работу, и начать есть хоть немного, пока его не начало тошнить от собственного отражения в зеркале. Хамин не зовет его на свой день рождения напрямую - намекает, оговариваясь, где они будут в следующую субботу. Там не будет камер и большого количества народа. "Вечеринка для своих", подытоживает Сынджун, и удаляет их переписку из какаотока. Ему хочется сослаться на дела и никуда не идти - ему хочется лежать дома, прокуривать потолок. Может быть, выпить две-три бутылки пива, прежде чем он провалится в сон без сновидений. Он не говорит ему точного ответа - да или нет, он просто оставляет этот вопрос подвешенным в воздухе, как свою жизнь. С приходом Гила его жизнь становится полноценной, объемной, красочной - Джун задумывается о том, что подарить ему на рождество, и кладет почти всю зарплату на свой банковский счет. Он думает о поездке в Пусан или какие-нибудь Бора-Бора - он будет мазать спину Сангила маслом от загара, и забирать губами лайм из его пупка. Рождество кажется ему насыщенным и острым, словно камдятан. В ту самую субботу Гил уезжает на съёмки, оставляя ключ на столе, и захлопывая за собой дверь - Джун просыпается в остывшей постели, завернутый в одеяло по самые уши. Холод становится нетерпимее, и от него чешутся все татуировки, которые есть на теле Джуна. Он встает и ходит по квартире, по-прежнему завернувшись в одеяло - прохаживается до кухни, включая чайник, закуривает из полупустой пачки, которую достает из куртки. Он сидит в ванной комнате, на стиральной машинке, дожидаясь, когда в ванной наберется вода, затем встает и выкидывает одеяло за дверь, снимая трусы и перешагивая через них. Вода горячая, и Джун выдыхает от неожиданности, погружаясь в тепло с головой. Ему хочется уснуть и остаться так до весны. Или до того, как он выкупит билеты на Бора-Бора. Ему кажется, что он засыпает в ванной на час, но когда он открывает глаза - вода по-прежнему горячая, и от этого Джуна тошнит сильнее, чем от голода. В комнате надрывается телефон, и Сынджун считает пропущенные вызовы. Семь. Ему кажется, что он слышит, как пиликает телефон, принимая входящее сообщение, но терпеливо спускает воду, сушит волосы феном, укладывая их как на фотосессии. Прежде, чем он мирится со своим внешним видом, проходит еще семнадцать минут - он смотрит на время на мобильнике, и удаляет сообщение от Хамина, не прочитав. Чайник окончательно остывает, пока Сынджун ходит по комнате, переступая через разбросанную одежду, и он успевает еще раз замерзнуть, прежде чем выходит на улицу. Ему кажется, что зима совсем рядом, и спасительные острова маячат перед ним еще ярче - он почти слышит, с каким звуком волны бьются о песок, как кричат чайки. В метро шумно, людно и пахнет кимчи - это слышно даже через кожаный намордник, который он берет из дома. Одна из девушек узнает его по татуировке на тыльной стороне ладони, но он выходит прежде, чем она успевает сфотографировать его на мобильник. Сынджуну кажется, что его жизнь навсегда останется запечатленной на матрицу через объектив - неважно кто это, агентство или некрасивые корейские школьницы. Ресторан находится недалеко от станции, но Сынджун наворачивает пару кругов по кварталу, пока не немеют пальцы и уши. Он курит рядом с входом, сдвигая маску и выдыхая дым в воротник куртки, пока охрана вежливо не замечает его сквозь стеклянные двери. Он садится за столик недалеко от вип-комнат, и слышит смех Хамина, когда Марс что-то рассказывает девочкам, сидящим напротив. Сынджун подзывает официантку и просит отключить кондиционер, или отрегулировать его, потому что от блядского холода у него болит голова, и волосы встают дыбом по всему телу. Ему приносят заказ как раз тогда, когда он пишет Хамину сообщение: Джун видит, какое у него одухотворенно-обеспокоенное лицо, когда он выходит из вип-зоны, и подходит к официантке. Хамин по-прежнему красивый и юный, с отросшими, выкрашенными в темный цвет, волосами. Камдятан в толстой глиняной посудине еще кипит, и Джун смотрит сквозь пар, как официантка извиняется перед ольджаном, разводя руками и передавая ему плоскую подарочную коробку, размером с портсигар. Хамин принимает её с кивком, а потом долго вглядывается сквозь стеклянные стены в темнеющую улицу. К супу Сынджун так и не притрагивается. - Что это? Сангил приезжает глубоко за полночь, и стоит перед кроватью в домашней одежде, снимая макияж влажной салфеткой. - Твой подарок на рождество. - Джун смотрит на его мерные круговые движения, и его это успокаивает. Он склоняет голову набок и смотрит на белый конверт, оставленный посреди кровати. - Брачное соглашение? - Гил тихо смеется, и это напоминает звук, с которым волны бьются о берег. Он комкает салфетку и бросает её в мусорку на столе, забираясь в кровать к Сынджуну. - Что-то я не вижу кольца на своем безымянном пальце. - Он укладывается набок, откидывая одеяло, и ждет, наблюдая за реакцией Сангила. У Сынджуна худые острые колени, обтянутые черными капроновыми чулками, и в наступившей тишине слышно, как сглатывает Гил, замирая. Он протягивает руку и ведет по гладким икрам, заводя выше, обхватывая ладонями маленькую задницу Джуна. - Это так... - Пошло. - Подсказывает Джун, и скатывает капрон по ноге, прижимаясь ближе к бедрам Сангила. - Теперь я точно знаю, что тебя не возбудят европейские тёлки в бикини. - Я хотел сказать "неожиданно". - Гил наклоняется и целует Джуна в живот, прижимаясь щекой к его груди. - Но твой вариант более честный. Я куплю тебе по кольцу на каждый палец, хочешь? - Хочу. - Сынджун вздыхает, и от близости Гила ему становится тепло, словно он на пляжах Бора-Бора. - А что в конверте-то? - Бормочет Гил, засыпая. - А в конверте чек от чулок. - Джун ворочается, пока Сангил не обнимает его, целуя в макушку. - Спи.