I can feel my instincts here for you

Hey now, I can feel my instincts here for you Hey now, by my bed for you.

Чунмён заходит в комнату, когда Минсок утрамбовывает стопку вещей в сумке ладонью и застегивает молнию. Тихое вжиканье словно выводит его из задумчивости, он поворачивает голову и смотрит на Чунмена исподлобья. Тот стоит, прислонившись к дверям и сунув руки в карманы серых домашних штанов. - Хён уже приехал, - говорит Чунмен и вытаскивает руку из кармана, чтобы почесать переносицу и убрать челку с глаз. - Вас не будет пять дней, графики согласовали. Минсок молча кивает, подхватывает сумку и проходит мимо него в ярко освещенный коридор дорма, заваленный раскиданной обувью различных размеров. Чунмен идет за ним и вновь приваливается к стене, словно ноги не держат его, отодвигает ступнёй ближайшие к нему кеды подальше. - Позвони мне потом, когда всё закончится. Минсок снова молча кивает и нагибается, чтобы зашнуровать кроссовки. Из гостиной слышится шум телевизионной передачи и низкий голос Чанёля, который рассказывает что-то Кенсу и Исину вполголоса. Исин пришел сегодня отвратительно ранним утром, разбудив Чунмена за полчаса до своего прибытия, и дальше было уже не уснуть - ездили с менеджером в главный офис и перекраивали график выступлений. - Ты инъекции сделал? - безмятежным тоном спрашивает Чунмён напоследок и после очередного - короткого - кивка закрывает дверь за Минсоком. Минсок спускается по лестнице - сумка приятно оттягивает руку, и сердце в груди колотится, словно пытается пробить ребра и вывалиться перед ним на ступени, облицованные кафельной плиткой. Обруч, сдавивший его грудь, расслабляется только когда он садится в такси, забросив сумку на заднее сиденье. Второй дорм находится на отдалении. Минсок успевает задремать, пока они проезжают мост через реку и недолго толкаются в пробке рядом со строящейся развязкой. Минсок просит высадить его возле станции метро в соседнем квартале и дальше идет пешком, пытаясь не ускоряться и по возможности не бежать. Но проваливает эту попытку, когда видит знакомый дом и тусклое сияние в окне на одиннадцатом этаже. Поднимается на лифте - тот едет невыносимо долго, женский голос отсчитывает этажи. "Вы приехали", - равнодушно говорит оператор с мягким акцентом, когда Минсока душит внезапный и сильный наплыв ярости. Он выходит из лифта, задевая металлические двери плечом. Выдыхает и нажимает кнопку звонка. Внутри слышится неясное копошение, тихая поступь, и наконец через несколько секунд утомительного ожидания дверь открывается. Бэкхён стоит в коридоре, закутавшись по уши в выцветший кардиган крупной вязки. - А, - сварливо говорит он и отходит в сторону, пропуская Минсока в квартиру. - Припёрся наконец. Чондэ уже измучил всех своим нытьем. Минсок в ответ только фыркает, но трясущиеся руки и то, как он снимает кроссовки не разуваясь, выдают его с головой. Он припускает в изолированную дальнюю комнату почти бегом, не слыша издевательского смеха Бэкхёна, несущегося за ним следом. Минсок мешкает только один раз - когда кладет ладонь на рукоятку двери. Но всё же, собравшись с силами, сжимает пальцы на прохладном металле, поворачивает, а потом рывком толкает дверь. В комнате пахнет словно в самом сладком сне Минсока - свежестью и оранжерейными цветами. После яркого света на входе он привыкает к полумраку несколько секунд и только сейчас замечает на широкой кровати несколько фигур, слившихся в клубок. В первое мгновение в его голове проносится ужасная мысль: "Он не один!" - но он видит костлявую бледную ногу Сехуна и с облегчением выдыхает. - Ты что тут делаешь? С кровати слышится сладкий жаждущий стон, и клубок распадается на две части, являя Минсоку растрепанного Сехуна и раскрасневшегося Чондэ в расхристанной пижамной рубашке. - Минсо-о-ок, - вновь стонет Чондэ, и все мысли из головы Минсока исчезают словно по волшебству. Всё его существо заполняет древний звериный инстинкт покрыть течного омегу. Он сглатывает и смотрит на сведенные дрожащие бедра Чондэ и его блудливые пальцы, расстегивающие одну за другой пуговицы на рубашке. Слабенькой выдержки Минсока хватает, пока Чондэ не облизывает пересохшие припухшие губы и не бросает на него долгий призывный взгляд. Минсоку кажется, что он раньше никогда не раздевался с такой скоростью, как сейчас. С каждой такой нечастой встречей ему все сложнее сдерживать себя по отношению к этому порочному созданию. Он ненадолго приходит в себя, когда забирается на кровать и слишком сильно сжимает горячие бедра Чондэ - слышит слабый протестующий вскрик, который, впрочем, сразу же сменяется низким стоном. Минсок не разменивается на нежности, когда проводит ладонью по собственному напряженному члену и чувствует у основания утолщение узла. Он втайне гордится своей выдержкой и тем, что не набросился на Чондэ сразу же, только учуяв его запах, как это сделал бы любой неопытный альфа. Он не хотел причинять ему боль - Чондэ хотелось ласкать осторожно и непозволительно долго, доводя до хриплых стонов раз за разом. И желательно сделать это сейчас, пока они оба не прошли многочасовую стадию гона, сдирающего с них налет цивилизованности, превращающего их обоих в диких ненасытных зверей. Минсок нависает над распластанным телом и грубо разводит бедра Чондэ шире, упираясь коленями и удерживая их в этом положении. Чондэ коротко скользит ладонью по твердому прессу Минсока, обхватывает пальцами его напряженный член и размазывает по головке выступившую смазку. Минсока дергает как от удара током, когда Чондэ касается узла, и его тело движется само собой, вжимаясь между раздвинутыми ногами в горячую скользкую тесноту. Он слышит свой удовлетворенный стон словно со стороны, и тяжелое дыхание Чондэ становится прерывистым, поверхностным, когда Минсок упирается ладонями в кровать по обеим сторонам от его головы и начинает быстро двигаться. Чондэ мечется под ним, слабо вскрикивая, и толкается бедрами навстречу. Его ногти, как всегда коротко остриженные, скользят по вспотевшей спине Минсока к пояснице и ягодицам, сжимают и судорожно гладят напряженные мышцы, подталкивая к себе ближе. Минсок входит в него до узла и дышит сквозь стиснутые зубы. Ему хочется сжать в кулаках темные растрепанные волосы и впиться зубами в обнаженную шею, разорвать и проглотить Чондэ целиком. Рубашка под Чондэ вымокает от пота и смазки, комкается под поясницей, и прикосновение её рукавов к бокам злит Минсока еще больше. Он вбивается сильнее до тех пор, пока Чондэ не всхлипывает что-то неразборчивое, что-то среднее между "да" и "Боже", и не начинает метаться под Минсоком, упираясь затылком в кровать. Кипучая ярость в Минсоке сходит на нет, и он дышит широко открытым ртом, словно собака, медленно моргая и глядя в блестящие глаза Чондэ, на капельки пота на его лбу и висках. - Привет, - шепчет тот и облизывает пересохшие губы. - Привет, - тоже шепчет в ответ Минсок и позволяет себе поцеловать его в переносицу, прежде чем склониться ниже и втолкнуть язык промеж покрасневших приоткрытых губ Чондэ, чувствуя грудью вибрацию от чувственного стона. Когда Минсок прекращает трахать языком рот Чондэ, глаза того уже вновь заволакивает мутной пеленой похоти, и он с энтузиазмом ерзает под Минсоком, потираясь промежностью о его напряженный член. Минсок вытягивает руку и гладит ладонью правой руки щеку Чондэ, оттягивая большим пальцем уголок рта, а потом погружая его полностью в горячий жадный рот. Пальцами левой он скользит по грудине и напряженным соскам, симметрично украшенным пирсингом. Что-то новенькое. В этот раз нужно будет кусать аккуратнее. - Нужно снять с тебя эту рубашку, - хрипло произносит Минсок, и на последних словах голос его подводит. Чондэ сладко вздыхает и касается своих сосков пальцами обеих рук. - Хорошо, папочка. - Он вскидывает голову и обнажает шею в покорном жесте, выпрашивая небольшой аванс в качестве поощрения - засос или легкий укус. Минсок издает низкий довольный звук, очень похожий на рычание, и наклоняется, чтобы поставить отметку, как чувствует какое-то движение со стороны, и чужое горло закрывает взлохмаченная белобрысая макушка. Сехун. Минсок чудом удерживает себя, чтобы не клацнуть зубами над чужой шеей, и отшатывается. Чондэ перед ним издает ряд каких-то безостановочных восхитительных звуков - всхлипывает и стонет то сдавленно, то в полный голос, пока Сехун терзает его шею губами и зубами. Минсок видит вытянутое в струнку тело Чондэ и то, как он прижимает ближе к себе голову Сехуна, желая большего. Минсок слышал о том, что некоторые омеги любят поласкаться или полизать друг друга, когда совсем припрёт, но впервые видел подобное. Он с любопытством смотрел, как Сехун спускается жадными влажными поцелуями к соскам Чондэ и поочередно, со впечатляющей осторожностью, втягивает их в рот, сжимает крепкими белыми зубами, надавливает горячим языком. Чондэ под ним, кажется, изнывал еще сильнее - требовательно приподнимал бедра и настойчиво толкал Сехуна в плечо, заставляя опуститься еще ниже и обхватить губами член, который от возбуждения почти прилип к животу. Сехун его намек понял и, поудобнее примостившись, ловко вобрал в рот член больше чем наполовину. Минсок только удивленно глазами захлопал - так вот чем они тут с бетами периодически занимаются. Не сказать, что в дорме альф это было чем-то удивительным или шокирующим - те же Чанёль с Чонином периодически помогали друг другу сбросить напряжение. Или Чунмён и Исин. В группе не было четкого распределения "свой-чужой", не было парно связанных - Истинных, но и нельзя было сказать, что тут царило блядство и хаос. Омеги и альфы жили отдельно, беты, которым Минсок завидовал больше всего, курсировали между дормами как им хотелось, в соответствии с расписанием. Альфа входил в состояние гона автоматически при виде течного омеги, и, исходя из этого, комната для течек была всего одна - в дорме омег для их же безопасности. Альфы - Кенсу, Минсок и Чанёль - посещали одного из омег также в соответствии с расписанием, которое им назначат. У Минсока это был четвертый цикл с Чондэ, и он был отчаянно, по-эгоистичному рад, что выбрали его, потому что в остальное время они с Чондэ практически не общались, и это царапало его где-то глубоко внутри. На такую большую группу омег было всего двое - Чондэ и Бэкхён; кроме них, в "женском" (как его называл Чанёль) дорме, жил Сехун, входящий через какие-то полгода в пору полозрелости, и по всем признакам, обещающий быть следующим. И похоже, Чондэ и Бэкхён неплохо подготовили его к предстоящим циклам. Минсок смотрел на то, как его блестящие покрасневшие губы двигаются вдоль члена Чондэ, и отчаянно хотел быть первым, кто проведет с Сехуном его течку. Он внутренне одернул себя и нахмурился от этой внезапной мысли, пришедшей в его голову. Маленький идиот! Хорошо хоть не сунулся, когда они были в глубокой фазе, тогда Минсок на одних только голых инстинктах мог разорвать Сехуна на клочки, как сахарную вату. От размышлений его оторвал судорожный всхлип Чондэ и его дернувшееся тело - он хватал губами воздух, словно утопающий, и выкручивал в кулаках простыню - не мог кончить. Минсок мягко надавил ладонью на затылок Сехуна, принуждая его взять глубже, почти в горло, а сам отвел бедро Чондэ в сторону и протолкнул внутрь него три сложенных вместе пальца, разворачивая их и прокручивая. Чондэ взвыл, взбрыкивая всем телом, и его бедра мелко тряслись, пока Минсок дотрахивал его пальцами. Минсок совершенно некстати вспомнил, как Чунмён рассказывал, что Сехун в последнее время ходит за Чондэ как привязанный и отказывается отлипать от него даже на минуту. Чёрт с ним, с Сехуном - пусть торчит в комнате, если уж на то пошло, главное, чтобы не совался к ним в глубокую фазу. В остальном всё прошло как обычно: они трахались несколько часов подряд на всех горизонтальных поверхностях в комнате, и Минсок вязал Чондэ три или четыре раза - затыкал ему рот, вдавливал лицом в подушку и втискивал внутрь пульсирующих мышц узел. Накрывало блаженством - таким чистым, как колумбийский героин или снег на альпийских горных трассах, и орать хотелось не меньше Чондэ, который, казалось, в эти моменты превращался в сплошной оголенный нерв. Минсок самому себе казался наркоманом, чондэ-сексуалистом, чондэ-зависимым. Он впитывал в себя его пот, слезы, смазку, всхлипы, сорванные вскрики и стоны-стоны-стоны. Запоминал все его "да" и "умоляю", "я так хочу" и всегда только "дай. дай. дай". Минсок оказался до самого конца заполненным всеми этими чондэ-кусочками, когда следующим вечером Чондэ развернулся к нему после вязки и пребольно укусил за щеку. "Скажи спасибо, что не за член. Животное", - прошипел он и, поднявшись на слабых ногах, доковылял до двери из комнаты. Сехун, конечно же, тут же очутился рядом с ним. Минсок откинулся на кровати и вздохнул, потирая ладонями уставшие глаза. Нужно было звонить Чунмёну. Следующие полгода Минсок жил каким-то дурацким ожиданием и вместе с тем еще более дурацким ощущением того, что всё закончилось несколько месяцев назад, там, в комнате, когда Сехун бросился за Чондэ, а он сам остался на кровати - абсолютно обессилевший и нелогично разбитый. Он ждал, когда Чонин, Исин или Чунмён принесут из женского дома новость об очередной течке Чондэ - и они приносили, но Чунмён упрямо утверждал Кенсу или Чанёля, вписывая в график Минсока всё больше шоу или радиопередач. Минсок тогда еще подумал, что либо он добьет рабочий график, либо график - его. - Ты слышал новость? - спросил его как-то утром Исин, когда они вдвоем пили кофе на кухне. У Минсока был выходной, Исин собирался в студию. - У Чондэ намечается течка, и нашего мелкого наконец-то случился релиз. Он скоро приедет, завезет вещи и обратно к омегам. - Приедет? - тупо повторил Минсок и подпер щеку ладонью, глядя на Исина снизу вверх. - Зачем реализованному омеге в дорм к альфам? Исин посмотрел на Минсока, и в его взгляде тому почудилась непонятная жалость. - Сехун - альфа. - Исин мельком взглянул на часы и поднялся из-за стола.