One-on-one

Пояснения автора: Возвращение блудного автора на арену фикбука. А вы уже и не ждали, я знаю. Таймлайн - 3 год старшей школы. Он должен был быть к этому готов. Проходя вдоль залитых светом уличных фонарей, совершенно одинаковых участков с идеально подстриженным газоном, Кисе говорит самому себе, что должен был это предсказать. Тогда, еще в средней школе, когда впервые поймал себя на том, что наблюдает за мальчишками в раздевалке с тем же интересом, что и за девчонками. Или тогда, когда целовался с Ямадой из бейсбольного клуба, который был его на год старше и на двух партнёров мужского пола опытнее. Ну, или хотя бы тогда, когда Аомине Дайки почесал подбородок и спросил: «Так что, мы теперь типа как вместе?» Поводов подготовиться к скандалу, который случился у него дома еще каких-то пятнадцать минут назад, и по итогам которого он теперь топает по ночному городу с тяжеленной сумкой на плече, было немало, но он удачно игнорировал их все эти годы. Можно утешиться тем, что к «Ты мне больше не сын!» и последующему хлопку дверью за спиной невозможно подготовиться в принципе, но это как-то не особо успокаивает. Кисе, правда, утешить себя и не пытается. Снова и снова память подкидывает самые едкие фразы, самые обидные обвинения. Его сознание напоминает плохого сценариста ситкома, который уже не может придумать ничего нового, поэтому заполняет эфирное время нарезкой старых моментов. Страшно подумать: он всего лишь поцеловался с парнем, а на него вылили столько грязи, словно он оказался серийным маньяком с особо жестокими наклонностями. А ведь эти люди вырастили его, этим людям полагается любить его, а не выбрасывать на улицу, заклеймив больным извращенцем. Должно же быть этому какое-то объяснение. Внутренний голос с ехидной интонацией подкидывает одно в качестве варианта: «А может, они правы? Может, ты это заслужил, а, парень?» Где-то посередине сеанса рефлексии вибрирует телефон. Смска от мамы, она обещает отправить остальные вещи прямиком в общежитие. Поразительная забота. До начала занятий ещё две недели и не похоже, что она волнуется, где ему эти недели прожить. Хотя нельзя сказать, что он сам сейчас переживает по этому поводу. Вообще-то, в его списке контактов найдётся не меньше дюжины тех, кто приютит его с разной степенью радости. И лишь один, к кому ему самому хотелось бы обратиться (верхняя строчка списка избранных – как в телефоне, так и в жизни), но что-то его останавливает. Возможно, Аомине просто не тот человек, к которому можно завалиться под полночь и объявить, что его квартира захвачена на ближайшие четырнадцать дней. Возможно, у них не совсем подходящие для этого отношения. Возможно, Кисе не так уж уверен в себе. Или же в нём. Ни одной чёткой и рациональной причины, но этих «возможно» достаточно много, чтобы он прикусил губу и ткнул пальцем в другое имя. - Кагами-чи!.. Да-да, я знаю, который час, но тут такое дело… *** Тайга переворачивается на бок и накрывает голову подушкой, чтобы заглушить шум телевизора в гостиной, но в таком душном коконе заснуть и вовсе становится невозможным. Проклиная японское телевидение и своего гостя, он встаёт с кровати и идет к источнику звука. - Кисе, три часа ночи, какого хрена? - страдальчески стонет он, упершись руками в спинку дивана, на котором растянулся Рёта. Тот вздрагивает от неожиданности и роняет пульт, который держал в руке. - Кагами-чи, ты не спишь? Ох, прости, слишком громко, да? Я убавлю звук. Это странно. Кагами недоверчиво смотрит на его виноватую физиономию. Кисе, к которому он привык, должен был бы выбесить его непринуждённым «раз уж ты все равно проснулся, давай посмотрим фильм вместе» с лучезарной улыбкой. А этот Кисе лишь приглушает звук и снова оборачивается к экрану с отсутствующим выражением лица. С тех пор, как Кисе заявился к нему среди ночи, объяснив своё появление размытым «поругался с предками», он вообще выглядит и ведёт себя как-то странно. Телефон, который обычно разрывался от звонков и сообщений, теперь лежит отключенный, позабытый и никому не нужный. А сам Кисе безвылазно торчит у него дома, что очень напрягает, но дело даже не в этом – с каких пор этот образец экстравертности стал таким тихим домашним мальчиком? Но самое главное – Кагами замечает это только на четвертый день его пребывания здесь – этот Кисе совсем не улыбается. Это внезапное озарение почему-то мешает Тайге вернуться в постель. - А ты-то сам почему не спишь? - спрашивает он и хлопает Рёту по ногам, чтобы тот убрал их и дал ему сесть. - Не спится, - приподнимается и садится, разминая затёкшую шею. - Слушай, Кисе, это, может, меня не касается, но… - он растеряно скребёт затылок. - У тебя точно все в порядке? - Все нормально, Кагами-чи, честное слово, - улыбается. Так вымученно и несчастно, что лучше бы этого не делал. Тайга понимает, что это бессовестная ложь, но не знает, как реагировать. Кисе похож на побитого щенка, даже взгляд такой – будто бы осознает, что виноват, но не понимает, в чём именно. А Кагами никогда не умел обращаться с собаками. Да и в обращении с людьми за пределами баскетбольной площадки он был отнюдь не спецом. Пожевать с кем-то гамбургер или обсудить проваленную контрольную он, конечно, мог, но утешать, расспрашивать, проявлять участие – это совсем не по его части. Такое всегда лучше давалось Куроко. - Слушай, ну ты это… обращайся, если что, ладно? - вот и всё, на что его хватает. - Обязательно, - Кисе даже не смотрит на него, лишь бездумно тычет по кнопкам пульта, подобрав под себя ноги. «Молодец, Тайга, помог так помог, что бы он без тебя делал, - думает он, возвращаясь в спальню. - Друг из тебя просто отличный, поздравляю». А что он, собственно, может сделать? Разве что вытащить его сыграть в баскет, да накормить вкусным обедом. Хотя, если подумать, есть ещё один вариант… Огромного усилия воли Кагами стоит сдержаться и не позвонить Аомине прямо сейчас, среди ночи, хотя соблазн разбудить его очень велик. Но что-то ему подсказывает, что спросонья Аомине соображает еще хуже, чем обычно, а растолковывать ему что к чему до самого утра у него желания нет. *** - Кисе, ты вообще знаком с таким понятием, как доверие? Ладно, несколько новых пунктов в списке вещей, к которым Кисе был не готов: Разгар выходного дня, а в «Маджи Бургер» нашёлся свободный столик. Кагами и Аомине, оказывается, общаются. Аомине Дайки сидит, раскинувшись на стуле, потягивает колу через трубочку и говорит с ним о доверии. - Почему он сдал меня? - вместо ответа бурчит Кисе, опуская картошку фри в кисло-сладкий соус. - Испугался, что я сам узнаю и надаю обоим по роже, без разборок, - наткнувшись на недоверчивый взгляд, он признаётся: - Ладно, просто твоя унылая физиономия ему надоела. Могу его понять. - Люди деньги платят, чтобы смотреть на мою «унылую физиономию», между прочим. - Мало ли в мире фриков. Не считая нужным реагировать на издёвки, Кисе отдаёт всё своё внимание картошке и клубничному шейку. - Так ты расскажешь, что произошло, или это мне тоже от Кагами узнавать? - Вот ты, вроде, даёшь мне выбор, но на самом деле нет. - Точняк. Так что выкладывай. Рёта неловко ёрзает на стуле, переводит взгляд на поток людей за окном и обречённо вздыхает. - Ладно, так и быть. Помнишь, недавно ты приходил ко мне и поцеловал меня на пороге дома? Так вот, мои соседи это заметили. Конечно, настучали родителям. Был… большой скандал. - Он замолкает, чтобы подождать, пока в голове промчатся все эти «отвратительно», «мой собственный сын», «чтоб ноги твоей в моем доме больше не было!». Вмещает ли в себя слово «скандал» все то, что произошло в тот вечер у него дома? - Они меня выгнали. То есть выгнал отец, а мать не посмела ему возразить. И не просто прогнали – они серьёзно меня выселили, даже вещи собрали и прислали, представляешь? У меня больше нет дома, нет семьи… До сих пор в голове не укладывается. В глазах начинает предательски щипать и Кисе зажмуривается, потому что не время и не место. - Ну и нахер их, - фыркает Аомине, хлопнув стаканом с колой о столешницу и расплескав её вокруг. - Нахер… их? - От возмущения у Рёты перехватывает дыхание и слёзы высыхают сами собой. - Они моя семья, ты в курсе? Это же не просто какие-то случайные люди, на чьё мнение можно забить, это мои родители. - Да кому нужны такие родители. - Мне нужны! - он восклицает слишком громко, чем привлекает внимание компании за соседним столиком, и продолжает уже тише: - Вот именно поэтому я не хотел тебе рассказывать. Ты даже не пытаешься понять. - Что именно? - То, как я себя чувствую. Я просто… Ладно, меня сложно назвать самовлюблённым… - Ну вообще-то… - …но никогда прежде у меня не было повода в чем-то себя упрекнуть. Не было причин быть недовольным собой. Мои оценки, конечно, не особо высокие, но на это мне всегда было плевать. Если мне не удавалось добиться чего-то, я знал, что ещё немного времени и усилий – и все получится. Если я проигрывал матч, я выплескивал своё разочарование и возвращался к тренировкам. Потому что никогда не сомневался, что делаю все правильно, надо просто постараться сильнее. А сейчас я чувствую себя каким-то… неправильным. Как будто внутри меня есть что-то гнилое, уродливое. Настолько отвратительное, что собственные родители не могут любить меня. Кисе замолкает, не в силах озвучить то, что мучает его сильнее всего, то, что на самом деле помешало ему в ту ночь набрать номер Дайки. «Раз меня не любят даже родители, как может любить кто-то другой? Как меня можешь любить ты?» - Эй, Кисе, - Аомине придвигается к нему, переклонившись через стол. - Стукнуть бы тебя сейчас, чтобы вытряхнуть всю эту херню из твоей башки. - Разозлённый взгляд Кисе встречается со взглядом Дайки, в котором горит тихая, но подавляющая ярость. - Это не ты неправильный, придурок, а они. Люди, которые отказываются от тебя, потому что ты не вписываешься в их идиотские представления о правильном – они отвратительны. Ты не сделал ничего плохого. Твое право – любить, кого хочется, и целовать, кого вздумается. И пусть катятся ко всем чертям те, кто пытается тебя этого права лишить. - Аомине-чи, это… неожиданно мудро с твоей стороны. - Я вообще мудрый. Заржёшь – получишь. - Знаешь, всё это звучит очень убедительно, - начинает Кисе, рисуя пальцем узоры из разлитой колы на деревянной поверхности. - Но готов ли ты сам следовать своим словам? Так ли тебе все равно, кто и что думает по поводу наших отношений? - Да я ноги вырву любому, кто посмеет что-то пискнуть в нашу сторону. В Дайки слишком много от зверя, когда он так низко и угрожающе рычит, что заставляет Кисе с лукавой усмешкой сказать: - Докажи. - Нарвёшься же. - А я не боюсь. Придвинувшись еще ближе, Аомине хватает его за вырез футболки и притягивает к себе. Усмешка мелькает на его губах, прежде чем он прижимается ими к губам Кисе, обдав его горячим дыханием. И ничего. Кто-то ахает, кто-то восклицает «посмотри на них!», кто-то тычет в них пальцем, но никакой толпы линчевателей, никакого массового презрения и отвращения. Отпрянув от него, Дайки снова откидывается на спинку стула и окидывает взглядом окружающих. - Так даже неинтересно, - недовольно протягивает он. - Некому ноги вырывать. - Ты идиот, - смеётся Кисе, пряча горящее лицо в ладонях. - А вдруг тут был кто-то из моих фанаток? Завтра об этом узнает весь город. - И что? Если кто даст повод – так я всегда рад размять кости. Убрав руки от лица, Кисе смотрит на Дайки и улыбается тому, как вызов сквозит во всей его позе. Оказывается, чтобы восхищать его, Аомине не нужен даже баскетбольный мяч. - А не боишься, что твои узнают? - Кто? Мои старики? Да они давно в курсе. - ...ЧТО?! - Просил как-то деньги на ночь в отеле с тобой, вот и рассказал. - И как они отреагировали? - Мама сказала, что всегда хотела такого сына, как ты. А отец… ну, он сказал: «Я надеюсь, теперь ты перестанешь спускать мои деньги на свои порно-журналы?». Да, у меня немного странный отец. Кисе хлопает себя ладонью по лбу и заходится хохотом под неодобрительный взгляд Аомине. Напряжение внутри понемногу отпускает его. Да, у него по-прежнему полная неразбериха в семье, и это всё ещё угнетает его. Но теперь можно перестать выискивать изъян в себе или заниматься самобичеванием. Необязательно винить себя за то, что ты не оправдал чьи-то ожидания, необязательно пытаться изменить себя под чьи-то предпочтения и уж точно совсем необязательно страдать из-за того, что кто-то отказывается принять тебя. Даже если это самые близкие люди. В конце концов, у него есть человек, который готов принять его со всем набором его недостатков. Утешение? Нет, это куда больше. Если Дайки принимает всё это, если он готов делить с ним все те ярлыки, что понавешает на них общество, то и он сам к этому готов. Поддавшись неожиданному порыву, Рёта протягивает руку и сжимает ладонь Аомине. - Спасибо. - Обращайся. И это я серьёзно: еще хоть раз пойдёшь со своими проблемами к Кагами, а не ко мне – и я тебе этих проблем добавлю. - Да он просто живет один, вот я и подумал… - Я предупредил. Вещи перетащишь ко мне сегодня же. - Аомине-чи, ты такой милый, когда ревнуешь. - Чую, кто-то жаждет спать на коврике у двери.