168 hours

Брюнет, до этого сосредоточенно бившийся затылком о стену, попытался взбрыкнуть, но справиться с санитаром он не мог - больно уж иссох. Только увидев его лицо, парень немного успокоился. Он больше не вырывался, но пытался скрыть ладони. Сокджин, наученный опытом, всё же силой вытянул их к свету: на коже виднелись следы от зубов, перемежаемые ещё воспалёнными алыми бороздами. - Что ж ты творишь, приятель?- спросил Джин, будто бы обращаясь к ребёнку. Брюнет потупил взгляд, невнятно что-то мямля.- Ну тебе же больно...- Ким тяжело вздохнул, протягивая руку за аптечкой. Чимин больше не пытался скрыть ладони - всё равно их уже увидели. Он уже привык к жжению от перекиси и йодовых сеток, поэтому только смотрел на пальцы санитара с зажатой в них ваткой, а уголок его губ ритмично подёргивался - его уже давно мучил тик. Завершив своё дело, Джин поднял взгляд на Чимина - тот и хотел бы с ним поделиться тем, что на душе, но он разучился строить слова и предложения и мог общаться лишь жестами и отдельными звуками, хотя он явно понимал по тону, о чём ведётся разговор. Тяжёлая черепно-мозговая травма оставила его впавшим в детство и рассеянность, а родственники оставили его здесь - в психиатрической лечебнице, побоявшись того, что его душа ослепла и осталась немой. Но она чувствовала, как слепой котёнок, едва появившийся на свет, и тянулась к теплу - Джин чувствовал, что Пак и сам не мог понять той боли, что грызла его душу, но страдал от этого не меньше. Для главы лечебницы он лишь очередной рот, который весьма выгодно можно сдать на опыты, но Сокджин, просто санитар, не хотел, чтобы всё было так. Будучи совершенно бессильным перед властью, он теплил в своей душе желание с нею бороться. Которую ночь его мучили кошмары, в которых он видел, как Чимин бьётся в своей последней судороге, как его тело мучительно напрягается, а затем обмякает. Ким перестал есть мясо, которое любил всем сердцем, потому что запах жжёной плоти преследовал его круглосуточно, будто бы он был работником крематория, а не санитаром. - Да, друг, меня скорее вместе с тобой упекут такими темпами, чем я успею догадаться, что же делать,- бормочет он в пустоту, краем глаза замечая отсутствующее выражение лица брюнета. В такие моменты на него нападало отчаяние - трудно не опустить руки, когда тот, в кого ты веришь, становится "овощем". Однако осознание того, что это влияние неправильного лечения, держало Сокджина на плаву - он может всё исправить! Тяжело вздохнув, Ким поднимает Чимина и осторожно пересаживает на матрас, чтобы тот не замёрз. Пак окончательно оцепенел. * Чимин, с какой-то немыслимой для его состояния ловкостью, напрыгнул на Джина, едва не сшибая с ног. Его пальцы сжались на чужой шее и Сокджин чуть не оказался задушенным, до того растерялся - это был не первый приступ агрессии Пака. Они стали происходить всё чаще, на самом деле, и это значило только одно - эти чёртовы мучители всё же сломали его! Чим тут же изменился в лице - взгляд его наполнился страхом и стыдом. Он не сразу понял, что это он причинил такой вред Сокджину, но, когда он увидел собственные руки, всё ещё лежащие на его плечах, но бессильно расслабленные, он встрепенулся, с каким-то птичьим страхом. Его тёплая, шершавая ладонь поднялась и прошлась по щеке Джина. Всего на миг он задержал её на коже, затем отворачиваясь и уходя, чтобы сесть в угол, лицом к стене. Он прекрасно мог слышать Кима - его лопатки не окаменели, как это бывало, когда он впадал в ступор. Сидя там, как побитая собака, он всем видом выдавал, как не хочет показать Джину, что ловит каждое его слово, хоть и вряд ли понимает смысл большинства из них. Санитар с тоской подумал, что он даже не может со слезами выплеснуть всю тяжесть на своей душе - кажется, он не знал каково это. Теперь. * Джин сосредоточенно застёгивает последнюю пряжку смирительной рубашки. Чимин хрипит – он уже сорвал себе голос, исторгая рык, более всего походящий на звериный крик боли. Второй санитар, работающий с ним в смену, ещё совсем зелёный стажёр, а ему достался именно тот период, когда с Паком *действительно* становится сложно. Из оцепенения он выходит всё тяжелее, приступы гнева всё чаще направлены на других. После них Чим, бывало, целыми днями сидел в углу, отказываясь идти на контакт. Сокджину больно смотреть на это, но решение босса уже не изменить. Чёрными, страшными буквами над ними висит: «Не подлежит лечению. Распродать на органы.» - Это не лечение, а мучение! Они даже не пытались! – безнадёжно восклицает Ким в пустоту. Чимин, было выбившийся из сил, неловко встаёт на колени, и ползёт, стараясь не упасть. Джин, отметив направление его движения, сам приближается к нему и облокачивает на своё плечо, чтобы брюнету было удобнее сидеть. Тот утыкается носом в подставленное плечо и некоторое время молчит, но дыхание его сбито и с ним вырываются хрипы, понемногу переходящие в поскуливание, а затем и в страшный, непрерывный вой. Санитар быстро понимает, что Чимин плачет. Так, как способна выплеснуть страдания его душа. Впервые за всё время, что он у них. Несмотря на вердикт псевдоврачей, Сокджин теперь точно знает – Чимин чувствует, он не бенадёжен. Только он не сможет никому ничего доказать. Теперь. * За оставшуюся неделю, Джин отлучается от него только на короткие служебные задания и абсолютно запускает себя. Колкая щетина неумолимо отрастает, а тёмные корни на фоне русых волос отчего-то остаются забытыми. Ким тонет. Тонет в отчаянии и первом и последнем порыве истерической нежности. Чимин тоже тонет в ней и ни разу за неделю не срывается. Его шершавые пальцы не стискивают чужую шею, а осторожно гладят её, будто она хрупка, как крыло бабочки. Сокджин готов жизнью поклясться, что в глазах Пака появляется новая, совершенно осмысленная искорка. В его карте значится: «Тяжёлый имбецилизм», но эти два слова кажутся удивительно нелепыми, когда Чимин осторожно касается кончиком носа мочки его уха. Он не знает как это – целоваться, но его способы ничуть не хуже. Но если Чимин, в незнании, может раствориться в этих ощущениях, то Джин постепенно выгорает, рыдает ночами навзрыд, чтобы рядом с Паком не проронить ни слезинки. Несмотря на то, что имбецилы с натяжкой умеют сочувствовать, Пак кошмарно переживает каждый раз, когда видит, как Ким убивается. Он всё бледнеет и худеет так стремительно, что к концу недели едва ли не такой же тощий, как его подопечный. Сокджин понимает, что физическая боль прекрасно отвлекает от морального самоуничтожения. Теперь. * Джин не знает, как умерщвляют «пациентов», у которых достаточно здоровых органов, чтобы их было выгодно распродать, но он уверен, что босс и здесь отличился – гуманность никак нельзя назвать чертой характера этого человека. Эта неизвестность выворачивает душу наизнанку, окончательно добивая. Ким сжимает детскую ладонь в своей, чувствуя, как Чимин жмётся к нему, ища поддержки, но… Их связь грубо разрывают. Слышится топот других санитаров. Сокджин судорожно обхватывает лицо брюнета ладонями и целует: лоб, щёки, нос. На языке остаётся привкус собственных слёз, хлынувших, как по щелчку. Чёрные буквы по одной вонзаются в его грудь, пронзая сердце, круша рёбра. Джин задыхается, но никто не даст ему вздохнуть – Чимина, кричащего и брыкающегося, утаскивают. Хлопают двери. Крики через некоторое время стихают. Джин понимает, что часть его души вырвали с мясом, забрав Чимина. Чернила плещутся в его груди, отравляя. Для него есть только один путь. Теперь. * «Санитар психиатрической лечебницы N, Ким Сокджин, 25 лет, найден повешенным в своей квартире»,- читает парень, сидящий на подоконнике. Свет бьёт в глаза, скрывая его лицо.- «Это разве не твой напарник, Чонгук?» - Был. Теперь.