Жертва

Удерживать ее? Приструнить, усмирить? Будто бы это вообще возможно. Будто бы знаменитая львица из Форли недостаточно заточила свои когти, недостаточно доказала то, насколько остры ее клыки. Будто бы Катерина Сфорца сдавалась кому-то так просто. Будто бы она сдастся сейчас, останется проигравшей, игрушкой в чужих руках, жертвой в цепкой хватке Рима. Нет. Она пленница, но не проигравшая. Она худа, бледна, и одежда на ней вся в пятнах, и волосы, что некогда как солнце светились, по плечам разбросаны. И ей ли привыкать к этому, ей ли страдать из-за подобных мелочей? Она знает: жертвой она не будет. И заточение ее - всего лишь прихоть полоумного старика и его погрязшего в крови и жестокости сына. Не более чем еще одно испытание, которое подарил ей Господь, давно оставивший Рим. Рим, который постепенно превращается в подобие Содома. Она шепчет, как безумица, она шепчет, повторяет слова, как молитву какому-то своему богу, в которого только она одна верит, который только ей одной помогает. Она шепчет свою мантру, день за днем повторяя ее. Свободная, свободная, свободная И надежды не теряет, даже когда к ней приходят ее палачи, даже когда ее бьют по лицу, а она ответить не может, потому как руки за спиной цепями скованы, и запястья, некогда тонкие, прекрасные, сейчас в кровь стерты, что даже пошевелить ими больно. А она все надежды не теряет... И даже слезы не проронит, даже не вскрикнет. Даже когда губу в кровь рассекают ударом резким, сильным, даже когда в глаза своим палачам смотрит. И улыбается. Хищно, по-прежнему, как некогда улыбалась знаменитая львица Форли. Пока эти безбожники не доказали, что сломать ее можно. Нет, не сломать. Заточить в Замок Святого Ангела, сделать ее чуть менее прекрасной, чуть менее строптивой, чуть менее живой. Но не сломать. Не заставить поклониться, не заставить верить. Она ведь сильная. Она ведь справится, верно? Она ведь выдержит все, как выдерживала всегда. Только вот дни уже бесконечно тянутся, и конца им нет. А ночи все холоднее становятся, и в душе ее сомнения закрадываются: выдержит ли? Справится с очередным испытанием? Или сдохнет в этой пыточной камере, подарив радость своим мучителям. Ей холодно, и голос ее теперь хриплый, совсем не нежный. Но все еще она шепчет свою мантру. Свободная Даже верить в это пытается. Даже кажется ей, что безумие ее не так уж и страшно. Даже смерть уже не так и страшна. А к ней приходит кто-то. Она шаги слышит, и в угол камеры своей забивается, морщась от этой слабости. Только вот боли она уже страшится. Только вот жизнь ее уже вся из боли и отчаяния состоит. Она силуэт видит. Темный, потусторонний. Горделивый и холодный. Такой же, как и она сама. Некогда была она сама. Она лицо за волосами прячет, не хочет, чтобы ее такой видели. На ноги поднимается и идет неторопливо, достоинство пытаясь сохранить - или же его крупицы, оставшиеся где-то в уголках ее разодранной в клочья души. Катерина к решетке подходит, рассматривает своего нежданного гостя. Он в глаза заглядывает, как в душу смотрит. И она страшится того, что он видит в ней. Этот темный мужчина, гордый, прекрасный, надменный. Как будто бы не из этого мира. И глаза его адским огнем пылают, прожигают в ее душе зияющие, кровоточащие дыры. Он безупречен своей надменной итальянской красотой, он возвышается над ней, будто бы показывая свое превосходство, а ей отчаянно хочется в угол камеры забиться, чтобы он ее такой слабой не видел. Такой сгоревшей в этом мире вечных интриг и заговоров. Она почти точно знает, что видит этот мужчина в ней: грязной, измученной и бледной. Он видит сломленную женщину в лохмотьях некогда прекрасного одеяния, женщину с копной запутавшихся грязных волос, с бледным, истощенным лицом, с дрожащими губами, с темными ямами глазниц, глаза в которых давно потухли. Она вцепляется слабыми пальцами в прутья решетки, растягивает губы в хищном оскале. Выглядит совершенно сумасшедшей, запутавшейся и больной. - Кто вы такой? Она не узнает собственного голоса: тихого, хриплого и скрипучего. Она смотрит прямо перед собой, избегая взгляда этого мужчины, боится смотреть на него, но буквально кожей чувствует его прожигающий взгляд. - Граф Джироламо Риарио, сеньора. Она скалится. Узнает это имя. Ненавидит это имя почти так же, как и имена членов семьи Борджиа. - Прихвостень церкви, - злобно кривится она, сжимает сильнее прутья решетки, - если бы я могла дотянуться до тебя, я бы впилась в твою глотку зубами, выпивая твою жизнь глоток за глотком. Она отворачивается, бредет вглубь камеры, туда, где пламя свечей не сможет достать ее, туда, где ее никто видеть не сможет. Но, сделав пару шагов, она слышит, как звенят ключи и отворяется тяжелая дверь, впуская в обитель ее страданий того, кого даже здесь она не пожелала бы терпеть рядом. - Убирайся, - шепчет она. И в голосе ее отчаяние звучит. Она знает, зачем этот мужчина мог прийти к ней. Это могла быть очередная пытка. Это могла быть насмешка. Отдать ее в качестве игрушки на растерзание солдатам святой матери церкви. Сломить ее окончательно. Катерина знает, что сбежать ей не удастся. Знает, что даже дать отпор не выйдет. Но все же поворачивается к графу, кидается вперед, как львица, кричит, царапает его лицо и с наслаждением видит, как на щеке Риарио выступают капли крови. Он ловит ее руки, сжимает запястья слишком сильно, до боли, до отчаянного вскрика. Ей кажется, что под этой стальной хваткой кости вот-вот треснут. Но в следующий миг он отпускает ее. Перехватывает в следующий миг, но лишь для того, чтобы освободить от цепей, сковывающих ее. Катерина смотрит недоверчиво. - Вы свободны, сеньора. Она прижимает руку ко рту. Слезы из глаз катятся. И она даже не понимает, что граф берет ее за руку, ведет прочь из замка Святого Ангела, увозит ее прочь из Рима. А она все еще не верит, все еще в ее голове звучит ее мантра. Все еще она шепчет сама себе: Свободная Только вот на этот раз это правда. На этот раз она не просыпается в темнице, и ее руки кандалами не скованы. На этот раз она не просыпается жертвой заговоров и интриг. Ее кожу ласкает итальянское солнце. Она уже далеко за пределами Рима. Граф Риарио стоит подле нее, ничем не напоминая о своем существовании, а она, как полоумная, опускается на колени, хохочет, подставляя ладони солнцу. Срывает луговой цветок, подносит к лицу, вдыхает умопомрачительный запах. Но что-то не так в этой идиллии. Она-то точно знает, что такой дар не может быть безвозмездным. Не может быть... Она опасливо поворачивается к Риарио, смотрит на него пристально, изучающе. Он не говорит ни слова. А она боится спросить о чем-либо. Боится, что вновь закуют, вновь на цепь посадят, туда, где лучи солнца до нее не достанут. - Что вы хотите, граф? Он подходит к ней, опускается на колени подле нее. Смотрит в глаза. Тянется к ее лицу. Катерина дрожит. Она боится той темноты, которую видит в глазах этого мужчины. Он резко хватает ее за подбородок, притягивая к себе. Кусает ее губы, сдавливает горло второй рукой, не отпускает. Она приглушенно всхлипывает. - Что я хочу? Он отпускает женщину, отталкивает ее от себя, а она на траву падает, жадно хватая ртом воздух. - Лишь твоего служения нам. Она затравленно смотрит снизу вверх, видит, как губы Риарио растягиваются в усмешке. Он протягивает ей руку. Катерина закрывает глаза. Солнце слепит ее, а в груди чувство полной безысходности. Она принимает руку графа, ломая собственную волю, поднимается на ноги. С ненавистью на мужчину смотрит. Снова жертва. Снова в клетке. И снова шепчет тихо: Свободная Только вот через мгновение прибавляет к этому постулату: Не