Отблески пламени

Тенка любил выпить. Именно выпить, а не напиваться до потери связи с реальностью, как это делали остальные ёкаи клана Нура. Впрочем, он и от сакадзуки[1] бегал. Однажды его прижали к стенке и спросили, почему? — Понимаете, Рихан-сан… — Тенка задумчиво покачивал стаканчиком, любуясь на то, как переливается саке. — Я не чувствую, что должен делать это… Второй главнокомандующий вопросительно изогнул бровь. — Я уважаю клан Нура, но пока что не чувствую себя готовым принести клятвы, — Тенка наконец сумел облечь свои мысли в слова. — Когда найду достойного, я вам сообщу, — улыбнулся юноша, поднося чашечку к губам, практически сразу же скривившись. У них только-только закончилась очередная заварушка с залетнымм ёкаями, которые довольно неплохо потрепали их. Конкретно Тенка мог похвастаться огромными шрамами на спине и груди, из-за которых он с трудом шевелил правой рукой. — Как оправдываться будешь? — Рихан кивнул на перебинтованные раны, которые Тенка, еще в самом начале знакомства, запретил ему лечить. — Что-нибудь придумаю, — легкомысленно махнул левой рукой Тенка, предварительно поставив чашечку с саке на пол и прикрыл ее ладонью, мол, мне больше не наливать. Ему еще домой возвращаться, а отец очень не любил запах алкоголя.

***

Нельзя сказать, что близнецы были глупыми. Они видели несоответствия в их жизни, но как объяснить их, они еще не знали. Первое, что привлекало внимание, это родственники Тенки. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как они попали в храм Кумо Сейги, а они так и не изменились внешне. Второе, это сам Тенка. За последние семь лет он ни капли не изменился. Третье, это бывшие шиноби клана Кушо. Те тоже за прошедшие пять нет с того момента, как они присоединились к храму, не изменились внешне. Четвертое, это несоответствие в покупаемом провианте и в количестве обитателей храма. Пятое, это понимание того, что довольно большую территорию храма довольно трудно держать в порядке, даже с тем количеством рук, что было, а храм разве что не сиял от блеска. Все эти несоответствия накапливались и накапливались, грозя рано или поздно вывалиться на головы жителей храма. Плотину прорвало в пятнадцатый день хадзуки[2], когда Тенка вернулся спустя пятидневного загула. Тсую уже достаточно долго училась на шиноби, как и ее брат, поэтому она сразу увидела, как Тенка-сама бережно относится к правой руке и держит спину неестественно прямо. Но — вот что странно — его родители отнеслись к этому как к пустяку, не стоящему внимания! — Тенка-сама, — Тсую стояла около наружных сёдзи, ведущих в комнату молодого господина. Получив разрешение войти, она, сжимая одной рукой небольшую аптечку, что использовали соклановцы при ранениях, переступила через порог и практически сразу же покраснела до свекольного оттенка. Подпоясанное кимоно висело на бедрах, а сам парень пытался перевязать раны. Когда Тсую в неверном свете светильника разглядела его ранения, то стремительно побледнела. Создавалось ощущение, что какой-то зверь пытался разодрать парня на несколько частей. — Тенка-сама… — девушка подняла руку с аптечкой. — Помощь нужна? — Буду не против! — просиял улыбкой юноша, опускаясь на колени перед девушкой. Та присела рядом и вытащила из аптечки стальную баночку с мазью, которую аккуратно откупорила. Подцепив кончиком пальца немного мази, она принялась аккуратно наносить ее на почти затянувшиеся шрамы. Подспудно она ожидала шипения, так как видела реакцию клановых на эту мазь. Но нет. Тенка даже не шелохнулся. Единственным свидетельством того, что перед ней сидел живой человек, было то, что он блаженно зажмурил черные очи. — Тенка-сама… — через некоторое время Тсую все-таки решилась задать те вопросы, что тревожили ее с братом в последнее время. Мичио, словно прочитав мысли сестры, тенью проскользнул в комнату молодого господина. — Да, Тсую? — Тенка мысленно подобрался. Видимо пришел тот момент, которого он так страшился. — Почему в храме никто не меняется внешне, кроме нас с сестрой? — с места в карьер рванул Мичио. Тсую лишь прикрыла глаза на прямоту брата. Тенка устремил взгляд в пол. Все заготовленные слова мгновенно испарились из его головы, оставив лишь звенящее чувство пустоты. Тени в углах комнаты закопошились. Маленькие ёкаи, не видимые взгляду обычного человека, взволнованно слушали этот разговор. — Потому что вы единственные люди здесь, — тяжело вздохнув, произнес Тенка. Выдумывать словесные кружева он сейчас был не в состоянии, так что ответил прямо. — В каком смысле? — охнул Мичио, опускаясь на татами. Что-то ему подсказывало, что лучше сесть. Во избежание. — Покажитесь уже, — куда-то в угол буркнул Тенка, очень сильно сожалея о том, что саке здесь разрешено пить только по очень большим поводам. Близнецы переглянулись. Тут по полу пронесся холодок, а в тенях зажглись алые глаза. Тсую, не сдержав порыв, прижалась к спине юноши. Вот только вместо теплой плоти, она почувствовала холодную чешую. — Тенка-сама… — протянул Мичио, завороженно глядя на желтые глаза с вытянутыми зрачками. — Отец является ками этого храма, матушка и дядя — ханъё, как и я. Это, чистокровные, так сказать, ёкаи. — А Такеши? Тайёмару? — спросила Тсую, аккуратно обводя пальцами по краям чешуи. — Люди, отдавшие свои жизни храму. Пока цел синтай храма, они будут жить, — Тенка довольно жмурился, когда пальцы Тсую пробегали по чешуе на плечах и спине. — Вы к этому нормально относитесь? Близнецы пожали плечами. — Мы здесь выросли. Раз нас не тронули раньше, то не тронут и дальше, — философски произнес Мичио, задумчиво глядя на одного из ёкаев, который осторожно покинул тень около стены. Это оказался маленький каппа, новенький, что появился в храме не так давно. Таиши[3]. — Не тронут, — глаза Тенки недобро блеснули, обещая скорую смерть тому, кто посмеет к ним прикоснуться. ПРИМЕЧАНИЯ: [1] Сакадзуки (яп. 杯) — церемониальная чаша, по виду больше напоминающая блюдце, в которую наливают сакэ, сама церемония похожа на Брудершафт. В церемонии имеют не маловажное значение пропорции: 50 на 50 — означает закрепление уз, схожих с братскими; 70 на 30 — залог доверенности между хозяином и слугами. [2] Хадзуки (яп. 葉月) — восьмой месяц. Месяц (опадающей) листвы, или цукимидзуки — месяц любования луной, или тюсю — середина осени. Старый японский календарь был основан на китайском лунном календаре. Год, по лунному календарю, начинается на 3—7 недель позже григорианского года, так что первый месяц традиционного календаря совсем не равен январю (так что говоря «восьмой месяц» скорее имеется в виду сентябрь—октябрь). [3] Таиши — яп. «Камень»