car crash

Джедидайя не знал, умрет он или нет. Он вообще не думал, что может умереть, учитывая то, что знал, что он – не человек. Скульптуры не умирают, статуи не умирают, фигурки из воска – тоже. Но, когда машина угрожающе загудела, а потом взлетела в воздух, ему стало больно от приборной панели, что уперлась в грудь. «Если я чувствую боль, - подумал он, - значит, мое тело уязвимо, значит...» Он успел переглянуться с Октавиусом и увидел в его глазах что-то вроде страха; сам он крепился, пусть и вопил вместе с ним в унисон, вцепившись в его колено, когда машина приземлялась в сугроб, потому что уцепиться-то больше было и не за что. А может, поддержки искал таким способом, пёс его знает. - Джедидайя! - Что? - Это конец? А потом послышался взрыв. Возможно, никто вокруг не услышал его, но те двое, что были внутри, услышали, и еще как. Это был грохот словно от молний и грома, насланных на землю Юпитером в гневе, и Октавиус успел зажмуриться, перед тем, как для него все закончилось. Он ничего не успел подумать, никакое прошлое не пронеслось у него перед глазами, только страх, запах гари и крови, и тепло чужого тела совсем рядом. Джедидайя. Этот задиристый, белобрысый парень, который, вероятно, был наполнен жизнью. Он и есть – жизнь. Именно его звонкий голос вносил оживление в ту часть музея, где каждую ночь оживала недостроенная железная дорога и римские колонны. Где между ними была стеклянная стена. - …это не конец, черт подери, это не конец, слышишь? Все-таки, он человек, а тогда откуда ссадина на груди, полыхающая болью? Откуда кровь, которой испачканы ладони? Откуда боль в груди, она щемит сердце, заставляя даже физические раны отдаваться мощнейшим залпом. Октавий, где этот чертов выскочка, которому всегда хотелось надавать по шее? - Окта… Октавий, где ты, черт возьми? – Он выбрался из-под искореженного металла, чудом не разорвав рукав рубашки, тут же упал лицом в снег, отметил – чувствую холод, боль, я цел, все в порядке. Осталось только найти друга, иначе нет смысла в его собственном спасении. Поднявшись на колени, он, щурясь, осмотрелся. Снег летел в глаза. Пурпурную ткань плаща треплет ветер, в сугробе напротив, значит, удачливого придурка выбросило при взрыве. - Октавий! Ноги слишком вязли в снежной каше. Это было непривычно для техасского ковбоя, который грелся на солнышке большую часть своей жизни; шляпу сдуло, и она улетела куда-то на дорогу. Там и замерла, ожидая хозяина. Джедидайя вскарабкался на сугроб, с великим трудом пополз к этому куску красной мантии, словно флаг полощет на ветру. Наконец его руки уперлись в доспех друга. Октавиус лежал с закрытыми глазами. Он тоже человек – щеки раскраснелись от холода, ресницы покрылись инеем. Будто лежит тут уже давно, будто… - Октавий! Эй, Октавий! – Вцепившись в его плечи, Джедидайя принялся трясти друга, и трясти с силой, а затем, зарычав от бессилия, просто прижал его голову к своей груди, обхватив за шею. Скульптуры не умирают, статуи не умирают, фигурки из воска – тоже. Но Октавий, похоже, в бой больше не пойдет. Хриплый стон вдруг помешал всем его попыткам мысленно похоронить римлянина, а после начать оплакивать. Хриплый стон, приглушенный, и тепло дыхания на его груди. Чужого дыхания. - Римского солдата… ничто не одолеет, мы… мы сильны. Непобедимы. Октавий поднял голову, и Джедидайя зажмурился, останавливая проклятые слезы. Затем поднялся и пошел за шляпой. - Мы друзья? – спросил Октавий, когда после «Блестяще!» Тедди Рузвельта все удалились внутрь музея. – Теперь точно, друг мой? В ответ Джедидайя только крепче стиснул его руку в своей. Друзья. Определенно, друзья.