take my hand

– Дай мне руку! – Зачем? – А, пес его знает… Странно находиться в отдалении от других, но так же рядом с Октавиусом. Да и тот молчалив, стеснен в движениях, да и не только своими жаркими, неудобными доспехами. Джедидайя несмело, даже с каким-то стыдом, окидывает его быстрым взглядом, смотрит на что-то привычное, но вместе с этим – и новое. Освещение играет на позолоченной поверхности защитных одеяний из стали, мягкая ткань тоги сминается при каждом шаге, едва обнажая мускулистые бедра. Кожа у него загорелая. Ковбой родом из Техаса, но не может похвастаться таким загаром. Хлопковая рубашка и жилет надежно скрывают от глаз других бледную грудь в веснушках. Зависть – вот, что заставляет отвести глаза и смущенно хмыкнуть? А какое другое еще может быть постыдное чувство? - Октавиус, нам нужно остановиться. – Он слышит свой резкий, сухой голос, неподдельный приказной тон, и видит, как сам римский император внемлет ему даже с какой-то доверчивостью, смотрит во все глаза, словно читая по движениям губ; что бы ни сказал Джедидайя – станет их дальнейшими действиями. Или бездействием. - Мы потеряемся, забудем, откуда шли. Ты вообще помнишь, как мы сюда провалились, а, или опять проморгал? – Скалится ковбой, словно никакой смертельной опасности и нет. Наступит рассвет – и две восковые фигурки, друг с другом рядом, так и останутся лежать здесь, забытые, выцветшие, не представляющие никакого интереса для посетителей музея. Новых сделают – это дело нескольких часов, не больше. Как может сама восковая фигурка понимать свою собственную ненужность, бесполезность, да еще и скрывать это? Смотрит он на своего недавнего врага, а нынче – хорошего товарища, и видит в его взгляде безграничное доверие. «Да, мой повелитель», - говорит оно. Ему, Джедидайе. Тому, кто лучшие годы свои провел, протирая кожаные штаны в седле. Одному из многих тысяч. Великий римский император. Непонятно и не познать никогда. Он идет вперед, не оборачиваясь, и все думает о своем, пока наконец не слышит, что бормотание сзади начинает обретать форму, слова, что можно расслышать даже обрывками. - Германцы – сильные войны, жестокие, мудрые. Мы как-то захватили в плен целое войско. У них почти у всех были такие золотые волосы. – Октавиус сделал передышку, сглатывая. Остановился. – Это прекрасно – мягкие, золотые, словно солнечный свет, что можно потрогать, льется сквозь пальцы. Нет у нашего народа таких волос. У меня нет. Он стащил шлем, словно демонстрируя другу свою примятую, приглаженную шевелюру. А потом поднял голову и в очередной раз взглянул на него. - У тебя есть, Джедидайя. От неожиданности тот рассмеялся. - У меня? Мои волосы, ты… серьезно? – Его ладонь опустилась на плечо римлянина, снова сталкиваясь с преградой из доспехов. – Ты запал на меня, что ли? Брось, парень, это обычное дело, я же идеален. Пытался скрыть за этим свое смущение, неизвестно откуда взявшееся – не вышло. Пунцовые пятна проступили на щеках, в глотке пересохло. Еще немного, и… - Октавиус! – Черт подери, что за… что же ты делаешь, приятель. Тот на коленях перед ним, запрокинул лицо будто к солнцу, щурится и не смеет дотронуться ладонями, хотя так хочется. Джедидайя хватает его за плечи и пытается поднять – сам думает, это то же самое, что было тогда, это не по-настоящему – но еще бы, как поднять крепкого, тяжелого римского императора, да еще и в этом долбаном железе. Не выходит у него. Приходится самому опуститься на колени и ладонями коснуться щек Октавиуса. Заглянуть в глаза. Тот ли это безумный взгляд? - С тобой все в порядке, приятель? Не пугай меня так, а? Острое желание высвободить друга из всего того, что стесняет ему грудь и мешает дышать, острое желание положить на грудь ладонь, вылавливая глухие толчки бьющегося сердца. Они ведь живы, они не фигурки, сейчас они могут двигаться, а значит, в них есть кровь, течет в жилах, и горячая. Ведь так, Октавий? В ответ его щеки тоже касается ладонь. Несмело, горячая до безумия. Ковбой оторопевает до такой степени, что может только смотреть в глаза напротив и всем своим существом чувствовать, как эта ладонь прижимается чуть крепче, двигается вверх, к виску, как в его волосы забираются чужие пальцы. Так же осторожно и бережно. И снова где-то далеко зеленеющий кусок драгоценного металла, игрушка фараона Акменра, начинает давать сбой. И снова с ними случается то, чего так не хотелось – они слабеют. Оба враз, а ковбоя захлестывает досада, что не успел сказать самого главного, если это уже конец. Из последних сил он подползает к Октавиусу, нащупывает его руку и сжимает крепко. - Эй… Октавиус. - Я с тобой, Джедидайя. – Голос не потерял своих величественно-трагичных ноток, и это заставляет ковбоя слабо ухмыльнуться. - А правда, что свет неуловим как радость и счастье? Октавиус поворачивает голову и смотрит на него. Джедидайя ждет ответа, и на этом все заканчивается. Возможно только… не навсегда.