i ain't outtin' you

— Римская Империя не знает границ! Храбр Октавий и силен, но достаточно медленный в своих размышлениях, чтобы реагировать на выпады врага молниеносно. Он слышит, как его солдаты рубятся не на жизнь, а на смерть с солдатами врага-ковбоя, чьи грохочущие куски металла все-таки иногда стреляют, но ничего не может поделать, потому что этот самый враг тащит его в палатку, связав крепкой веревкой, которую накинул на его плечи, пока тот вытаскивал меч из ножен. Методы Джедидайя бескровны, но действенны; он разгоряченный и взмокший от битвы, его волосы спутались, а шляпа слетела тогда, когда он не успел нагнуться, забираясь в палатку и заталкивая туда римского императора. — Я не знаю, каковы планы твои, Джедидайя, — бормочет император, краснея и смущаясь от его близости, столь жаркой, что кровь кипит, а голова кружится. Октавий давно влюблен в него, но и сам верить в это не хочет, и говорить ему никогда не собирается. Вот еще. Страшное и разрушающее чувство, подшутили над ним Эрос и Венера, объявили нешуточную войну Марсу с Викторией, покровительствующим Октавию в его борьбе и бытии. Джедидайя же живет по закону: завтра может стать последним, каждый час может стать последним, не расставайся со свободой, глотай наслаждение и страсть, напивайся ими вволю. Ежели не сражаться хочется ему, а видеть в глазах императора то, как властен он над ним? Джедидайя не знает, но хочет добиться. Октавий знает, но не собирается сдаваться. Ловкие пальцы дергают вязки шлема, развязывают сложные узлы. Октавий не хочет видеть, что делает с ним этот странный и невозможный человек. Он жмурит глаза, кусает губы, но вдыхает запах солнца и песка. Поначалу он пытался отбиваться, но когда наглые пальцы затронули его там, где было слишком горячо, силы внезапно покинули тело. Сильна Венера, а ковбой-варвар знает, какие струны затронуть, чтобы вместе с богиней повергнуть Октавия в муки сладкие. Не помнит император, когда в последний раз знавал такие муки — тогда, когда изгибался тетивой лука на своем ложе, с трепетом касаясь себя, когда ненавидел и любил Джедидайя до смерти, желая новой встречи с ним, пусть и на поле брани. Иногда тоска по его ухмылке и задиристым речам доходила до крайней точки, тогда он и не помнил, сколько раз произносил любимое имя, разбивая костяшки пальцев о мраморные колонны. Джедидайя считает, что, воюя с врагом, расположившим свои странные построения по соседству, он поддерживает свое пламенное желание жить, не дает угасать, раздувает, заставляет полыхать словно озеро Содома, словно пламя ада. Однажды, в одной из схваток, ему удалось лишить римлянина сознания мощным ударом, и это почему-то испугало его до смерти. Он упал на колени рядом с ним и коснулся ладонью щеки. Мягкая и теплая. Ткань багрового плаща была такой же мягкой. Сейчас римлянин так же запрокинул голову и прикрыл глаза, шепчет что-то беззвучно. Бедрами сдавливает колено Джедидайя, пока тот ласкает его плоть, иногда в порывах сдавливая до вскриков. «Я хочу, чтобы ты был моим другом», — думает он, бессознательно всматриваясь в лицо Октавия, вспухшую жилку на лбу, алые щеки, нахмуренные брови. Видя его улыбку. «Ты же такой… такой…» — Miserere, Iuppiter… praesidium… Deus magnus!* Сухие пальцы Джедидайя касаются его губ. Губы раскрываются, принимая, забирая внутрь, по фалангам проходится горячий язык. Император наконец заходится стоном, хватает своего врага за плечо, резко притягивает к себе. Шепчет одно-единственное слово, обжигая жарким его ухо, и, пока ковбой пытается понять, во сне это, или наяву, завершается; цепкие пальцы впиваются в затылок, гладят волосы, теплый лен, разогретый на солнце. Ладонь Джедидайя пачкается в семени, символ его победы, окончательной и бесповоротной. ____ *помилуй, Юпитер, защити, великий бог (дословно)