До кончиков пальцев

       Танцовщица и шлюха — две стороны одной монеты. Завлекающий взмах бёдрами, точёными ладонями по изгибу обнаженной талии, летящая шлейфом позади шаль… В полутьме таверны легко было прикрыть глаза и на мгновение перенестись далеко-далеко, в ещё несуществующее с мягким переливом волн, да потеряться среди извилистых улочек в упоительном танце.        Усмешка кривит губы. Девица уже — почти, — а не девчонка, пустилась в неистовый пляс среди похотливых взглядов и улюлюканья…        Танцовщица и шлюха — две стороны одной монеты. Но только не в Синдрии.        Как жаль, что Синдрии больше — еще? — не существует.        Монисто переливаются в отсветах неровного огня, в неистовом звоне откликаясь на участившийся темп. Быстрее, звонче, резче! На последнем аккорде в легком прыжке оказаться на самом краю импровизированной сцены — как можно дальше от жадных рук подвыпивших наемников…        Она не танцевала давно, подчиняясь правилам благочестивой тётушки, — но что не сделаешь для единственного привередливого зрителя, не так ли?        Прищуренный взгляд находит его легко — мгновения достаточно, чтобы глаза встретились. Усмешка отражает собственную.        Понравилось. Славно.        В конце концов, у каждой порядочной невесты в приданом должна быть порочная сторона?

***

      — Свадьба?       — Свадьба.        Руки сжаты в замок под столом — что угодно, чтобы скрыть предательскую дрожь. Она перебирает множество вариантов, пытается уговорить себя на меньшее, но кто бы на ее месте не соблазнился?        Увидеть шанс, схватить обеими руками: правда ведь может помочь и просит взамен всего лишь… свободу? Его свободу?        Врать самой себе, что сможет отпустить, когда придёт время.        Врать остаткам совести, что всё — ради их — общего — блага.       — Мина слаба и долго не протянет. Она… слишком потакает мне в делах лавки — Риану это не нравится. Ты, быть может, не слишком много знаешь о…        Синдбад качает головой, прерывая судорожный монолог.       — Отец рассказывал, что он позволял себе. Взбалмошная старуха в самом деле решила отписать её тебе?       — Возможно. Я не знаю. В любом случае, Риан это так просто не оставит, ты же понимаешь, он…       — Ваши чинуши и правда немногого стоят, — задумчиво покачивает головой. — Допустим, меня уважают. Допустим, мы обручимся. Но лавку удержать тебе это не поможет.        Дальнейшие слова она взвешивает долгие несколько мгновений, опасаясь реакции. Начинает тоже — зеркалом, тем же вводным:       — Допустим… у меня есть план, чёрная бухгалтерия и запасы на месте вашей старой стоянки. Мимо кассы. Может быть.       — Бугха… что?        Да чтоб!.. Тихо, спокойно.        Нет, ну как… Счётные книги в глуши Партевии так обозвать еще додуматься надо было!       — …Не суть. Мы можем прийти к тому, что Риан даже не поймёт, что я обчистила его на свою часть наследства, только и всего. Без пагубных его надежд затащить меня в постель.       — И для чего же тебе в этом плане я?       — Гарантии и безопасность. Что может ожидать женщину и ее сбережения на окраине Партевии, Синдбад? К тому же… я все ещё считаю, что недостаточно отплатила твоему отцу… В конце концов, мои навыки вам сейчас необходимы. Как и деньги.        Нет, ему и без того не суждено пустить корни в Партевии: переживать о потерянной лавке смысла не имеет. Однако… Король никогда не рассказывал, что именно случилось с его семьей.        Выводы сделать нетрудно.        Качает головой, словно не может поверить в ее слова.        Между ними безусловно не было… романтического толка отношений, да хоть какого-либо взаимного притяжения, чтобы тот мог допустить — привязалось же! — такого рода чувства со стороны Кассиды. Их с натяжкой-то можно было назвать добрыми приятелями — как же, когда «приятель» наемником пропадает большую часть года черти где, возвращаясь домой набегами. Как закончилась последняя война, Бадр слег, а это значило, что вся забота о семье легла на плечи его сына…        Себя же Кассида назвала бы скорее… приблудышем. С ярко читавшимися во внешности корнями из Рэм, она… была не лучшим знакомством. Синдбад, конечно же, не беспокоится о подобном, но послевоенная Партевия слишком остро переживает последнее поражение, а маячившая на горизонте очередная заварушка на границе не прибавляет понимания у местных.        Кассиде не нравятся эта страна, ее люди, их менталитет, а глубинка окончательно выбивает любое очарование родиной Короля. В конце концов, поверить в меркантильность и расчетливость ему будет проще, чем в искреннюю верность и безвозмездную помощь со стороны посторонней.        О чем уж она знала не понаслышке, так это о его гордости.        — Ты не сможешь избавиться от нашего брака, когда тебе вздумается. Я имею в виду… — он запинается, словно искренне неловко озвучивать мысли. — Я не буду изменять своей жене и…        Замолкает окончательно, запуская пятерню в волосы и взлохмачивая челку, — отчего-то становится почти весело от того, как он мнется озвучить обоим им известное.       — Хочешь обсудить наши супружеские обязанности? — Она улыбается: на щеках точно появляются раздражающие ямочки. Он — смотрит, не отрываясь, практически не моргая, почти завороженный недрогнувшим голосом… Хорошо. Приятно. — Я понимаю, о чем ты волнуешься. Мне всего пятнадцать весен, и беременность в таком раннем возрасте может быть опасна — и я надеюсь, что ты доверяешь моему мнению в этом. Но все, что касается общей постели… я не ищу минутного спасения, Синдбад. Если мы обменяемся клятвами — я буду чтить наш брак во всех отношениях, как-то и подобает жене. Без уловок и попыток от него избавиться. Даю тебе слово.        Лукавила, и то не красит ее вообще. Нет, ну кем была Кассида — а кем было суждено стать Синдбаду? Он ее Король и таковым останется навеки. Быть ему супругой, пусть и временной, — уже величайшая честь для нее. А разделить — общее — ложе. От одной мысли по коже пускались непрошеные мурашки, а румянец жег щеки.        Развода в Партевии не существовало: лишь смерть являлась избавлением от брачных обетов, — и несложно понять, почему идея не находит в нем живейшего отклика. Но сейчас для них обоих это… удобный вариант.        Иногда Кассида — в мыслях — называет себя никак иначе, чем стервятницей, что терпеливо кружит над жертвой, падальщицей, следящей из отдаления, дожидаясь мига наибольшей слабости, чтобы вцепиться поглубже в глотку…        Ей не нравятся и такие аналогии, но омерзения от самой себя меньше не становится. Как и предвкушения, что план и правда обретет плоть.       — Я не понимаю… — упорству противиться Синдбада уже в таком возрасте можно только удивиться. Кассида не сказала бы, что довольна: так легко обмануться родными чертами, поверить в то, чему еще не суждено случиться. — Ты могла бы… найти кого-то другого.       — Пойми меня правильно, я не хочу остаться бесправным животным при муже. А твоих родителей я искренне уважаю — слишком уважаю, чтобы оставить в беде. Все звезды сошлись сейчас так, что мы можем помочь друг другу.        Он хмыкает.       — А как же чувства? Вам, девчонкам, это важно.        Знать бы ему…        Губы изгибаются почти в лисьей улыбке.       — Кто же сказал, что ты мне безразличен? Не думала, что тебя можно укорить в скромности.        Сложно назвать себя красавицей в общепринятом смысле. Особенно — в до обидного подростковом теле. Ей суждено обрасти формами, широкими бедрами — детская округлость все еще не покинула черт, но она знает, как выглядит — и как будет выглядеть. Тёмная рыжина в волосах, обилие веснушек — танцовщице, а затем и управляющей, внешность простительная.        Его Королеве? Не смешно.        Даже в мыслях она не примеряла на себя титул. Не по чину…        Синдбад же… уже в шестнадцать он мог харизмой и хитрым прищуром привлечь любую — что под венец, что под себя. Сама она легко могла бы назвать с пяток имен особ, желающих согреть ему постель.       — Брось, ты даже мелкой на меня смотрела, как на крысу. Отец все шутил, что ты — единственная на всю деревню, кто терпеть меня не может.        Ну, кхм, это… можно объяснить только моментом глубокого отчаяния и непонимания. В конце концов — жутко, когда на тебя детскими глазами смотрит мертвец, которого когда-то глубоко уважала. Смириться же с происходящим… намного труднее. Только лишь поэтому она упустила все шансы, каждый из них, стать ему близкой тогда, при первой же возможности сбежав в лавку к тетушке Мине…       — Это не так. Вовсе… не так.        И всё же — она не могла его ненавидеть. Даже после всего, что по его вине пришлось пережить выходцами из Синдрии… Страны, что — еще и уже — не существовало. В самом деле же, всё, чего они добились и что имели, — всё лишь благодаря ему. Генерал Джафар был прав: есть люди, любовь к которым приносит сладость и боль одновременно.        …Впрочем, став вновь из советника секретарем — откровенничать с ней он перестал вовсе. О таких вещах — особенно.        В конце концов, есть родина, а есть Родина. И место, что она могла назвать домом, что она надеялась назвать домом снова, — построил (построит?) именно он.        Синдбад побежденно поднимает руки.       — Вас, женщин, и правда не понять.       — Это — да?       — Сначала мы поговорим с родителями. А затем, если мама не начистит нам шеи за такие глупости, да в нашем возрасте… — дразнится он. — Тогда — да. В конце концов, мне ты тоже небезразлична, малышка Кассида.        Ей хватает-таки совести покраснеть.

***

       …А было всё. И слёзы, и истерика, и тот самый синдром, о котором ее девочки говорили вполголоса, опасаясь за новеньких, прибывших совсем недавно.        В конце концов, охромев, Кассида не потеряла связь с Дворцом, что подарил ей уверенность в себе и ремесле. Перестав танцевать, не перестала заботиться о долгие годы бывших ее семьей. В их сестринстве было много историй — грустных, счастливых, по-настоящему трагичных. И шлюхи среди них тоже были. В конце концов, пока существуют мужчины — бордели не лишатся востребованности.        Поэтому — да, она многое знала о болезнях души. Вот только как вылечить саму себя?        Первое время Кассида правда думает, что сошла с ума. Ну, не бывает, не бывает же так: чтобы раз — и обратно ребёнком.        Она знает немногое о Подземельях и возможностях джиннов, пусть и работает большую часть жизни с самым одиозным их обладателем. Однако помнит ясно и четко — Покорительницей никогда не была и в близкий контакт не входила… Не в последние годы, если быть точной.        Да, крайний ее рабочий день кажется форменным бардаком, но нет в нем… ничего особенного. А впрочем, так в целом можно было описать последние три года — назвать их настолько наполненными переменами и потрясениями, что всякие мелочи уже не выглядели чем-то важным.        Магия выходит на совершенно новый уровень, сплетаясь с технологиями в самых причудливых формах, но эксперименты на людях до сих пор были под запретом… вроде как.        В конце концов, она правда верит, что хотя бы высший менеджерский состав их… не Король уже — их Президент все ещё ценил. Хотя бы немного.        Быть может, она умерла в переработках, и загробная жизнь вовсе не райские кущи, а марш-бросок по самым болезненным воспоминаниям?        …Ее детство не назвать «счастливым» в полном понимании этого слова. Отец-военный, мать из некогда знатного рода бастардов — Кассида не пытается глубже вникнуть в тему: сиротеет достаточно рано. Затем — работа в торговых компаниях вперемешку с танцами и попытками не скатиться в торговлю, но уже телом. Впрочем, на удачу, случается Синдрия. И что-то почти похожее на счастье.        Однако, проживая во второй раз…        Это как отчаянная попытка спасти человека с перерезанной глоткой, когда даже кровь фонтаном не бьёт — просто сквозь горло уже можно просунуть пальцы: солдаты Партевии резали гарнизон споро и громко.        За давностью лет она и забывает, как… жутко. Мать прятала ее в мешках из-под муки, строго настрого запретив высовываться — что бы ни произошло.        Но что произошло? Горстка выживших изнасилованных женщин и детей, которых нашел мимопроходящий патруль. Кто бы мог подумать, что вглубь границы, в самый тыл, сунется настолько наглый вражеский отряд?        Тогда она… да, просидела послушно, трясясь от панического, лишающего рассудка ужаса, всю ночь, чтобы поутру с солдатами опознавать трупы. Взрослая же уже была, двенадцатый год пошёл…        А во второй раз, уже, заранее напуганной — и так дико дезориентированной, ей даже не приходит в голову замереть — о, нет. Чему ее смогла научить спокойная жизнь — так это тому, что Король и Генералы бдят, а значит — ничего плохого никак не может произойти. И пусть есть последние три года, пусть — названия сменились, но суть же осталась прежней, правда?..        Броня незнакомая, только затем опознанная, как партевианская. И пусть полутьма в неровном свете луны мешает как следует разглядеть детали, но цвет волос и комплекция!..        И только помутнением рассудка она может объяснять следующие действия… помутнением рассудка и тем, что Бадр и в самом деле оказался связан с Королём, пусть им и не являлся.        Феноменальная удача и невообразимая глупость: ее не прирезали на месте, а затем и вовсе спутали с мальчишкой — упасло, не пустили по кругу… А Бадр, калека, был человеком порядочным, на ошибку им указывать не стал, да и убить не позволил, выторговав жизнь взамен на свою часть награбленного.        Как-то так и начинается ее знакомство с отцом легендарного Синдбада, которого она большую часть жизни называла Королём. Своим Королём.        И правда: странное… посмертие.