Schizophrene

      Мишима никогда не сможет забыть тот день, когда он в первый раз пришел к психологу. Вечные самоубийцы, проблемы в семье, позитивный Алан - все это удручало и давило на психику, перегружало и без того усталый мозг, не давало спать. Негатив выливался в сны – Мишима боялся засыпать, гадая, какую психоделическую картинку его подсознание решит выкинуть на этот раз. Он был проводником жизней, этакий помощник Смерти, стажер, через руки которого проходили тысячи людей. Каждый был по-своему прекрасен, жаль, что понимать это приходилось неделями, днями позже, тогда, когда оставив магазинчик супруге, Мишима шел к семье погибшего, либо к нему домой и выискивал фотографии, что-то, что могло бы хоть немного рассказать о человеке.       Тот парень, который ушел на прошлой неделе был гениальным поэтом, оставил детей сиротами, а знаете, кто виноват? Нет, не горе-отец, не он, виноват Мишима, ведь именно он продал парню веревку, прибавив, по обыкновению: «табурет в подарок». И услужливо улыбнулся на прощание, соблюдая негласный закон семьи Тюваж. Как винил он себя за эти притворные улыбки, потому что никогда не знаешь, кому улыбаешься, кому продаешь верную смерть? Продаешь и безумно надеешься, что он вернет товар обратно, скажет «не смог» или «откачали». Что может быть печальнее неудачных попыток? Пожалуй, только удачные.       Сумбурно, сбиваясь, не давая голосу сорваться в судорожный всхлип, Мишима рассказал все, что терзало его за последние дни. «Не могу больше жить в этой яме!» - а ведь он не считал жизнь ямой и искренне не понял, о чем говорит месье Кальмель, хотя тот уже и так был на пороге смерти… А Тюваж только ее ускорил, быстро и безболезненно, безболезненно только для отчаявшегося Кальмеля, но причинив страшную боль самому себе. На его глазах умер тот, кто пережил всю свою семью, за его плечами была жизнь, совсем не похожая на яму – семья, жена, дети и сам Кальмель, молодой и веселый. Болезнь ли, или просто старость, что-то сломало мужчину, сделало его безумцем и законченным пессимистом. А кем был Мишима? Ему было сложно ответить, скорее всего реалистом, тем, кто привык безразлично отпускать людей в мир иной и даже улыбаться на прощание, да что улыбаться – шутить им вслед…       «Ваш муж почти шизофреник!» - строго объявил психолог диагноз, как приговор. Оставить магазин, соблюдать постельный режим и каждую неделю, по вторникам и субботам являться в высотное здание – на прием. Лукреция только вздохнула, одной управляться с магазином, тремя детьми и больным мужем – все это было слишком, хотелось оборвать свою жизнь, но нельзя. Говорят, что у тех, кто видит смерть, связь с жизнью крепче. Так и сейчас, семья Тюваж была стальным стержнем, несгибаемым и выносящем все тяжести жизни. «Я справлюсь» - как можно спокойнее сказала Лукреция и взяла себя в руки. Все будет хорошо. Скоро вырастет Мерилин, она вместе с Винсентом возьмет магазинчик на себя и они смогут наконец-то отдохнуть, провести последние годы вместе, закрыть глаза и больше не видеть уходящих людей, уходящих навсегда. «Не до свидания, а прощайте! Они ведь не вернутся!» - Алан опять перепутал, а может специально упрямится и говорит одну и ту же фразу… «Не вернутся», Мишима вздрагивает от этих слов, они больно врезаются в тщательно сокрытое ото всех и, наверное, черствое сердце.       Он никогда не мог бы подумать, что взгляд из-под очков психолога может быть таким..пронзительным? Понимающим? Любящим? Бред, бред, говорил себе Мишима и хмурился, потирал переносицу, невольно вспоминая врача снова и снова. Он никогда бы не смог точно сказать, в какой момент все пошло «не так». Когда именно слова стали не дежурными и заученными по старым пропахшим пылью и институтом книгам, а чистыми, утешающими, от всего сердца. В какой из дней, часов, минут психолог вдруг отвел взгляд и опустил глаза в пол, а его голос неожиданно дрогнул, а значит, это был выстрел с двух рук, а значит – взаимно. Может быть, хотя, скорее точно, врач так же вспоминал одного лишь пациента, одного из череды сменяющихся лиц. А ведь они очень похожи – разные сломанные, покореженные, бракованные судьбы проходят через их руки, и каждый помогает, только вот помощь у всех разная. Да, именно поэтому их так сильно тянуло друг к другу. Нет, Мишима никогда бы не смог точно сказать, когда они поняли, что влюбились. Тюваж мог только заметить, что все произошло слишком поздно.       Визиты к психологу стали учащаться, дома Мишима неубедительно врал что-то про «эффективные методы лечения» и про то, что ему становится все лучше. Лукреция только качала головой, и, кажется, не верила, но продолжала делать вид, что ничего не замечает. Если бы она знала, она решила бы, что и ее благоверный и этот психолог – оба сошли с ума, а впрочем, так оно и было. Сходили с ума, а ведь вроде взрослые люди, но влюбились как мальчишки, с одним маленьким «но» - а влюбляются ли мальчишки друг в друга?       Лукреция ревновала. Она не спала по ночам, бродила по магазину и кажется, только это могло ее успокоить – мерное покачивание петель, позвякивание от малейшего прикосновения колб с различными ядами и успокаивающий, мягкий шорох лезвий. Винсент часто задерживался до поздней ночи, мог уснуть за работой, но бизнесу нужно было больше и больше товара, качественного и безотказного. Лукреция не винила сына. Она винила себя за эту глупую ревность, за то, что невольно переживала и успокаивала себя одной лишь мыслью – муж и вправду стал выглядеть лучше. Знала бы она, к кому стоит ревновать Тюважа…       Стыд. Это то, что удерживало обоих на месте, заставляло сторониться друг друга, отсаживаться подальше и не смотреть, опускать глаза в пол. Так не может быть, это совсем ненормально – да, они это понимали, но ничего не могли с собой поделать. А нужно ли было? Сеансы проходили в гораздо более дружественной обстановке, проблемы Мишимы стали по-настоящему волновать психолога. Но главную свою проблему Тюваж никогда никому не расскажет, а может стоит попробовать?       Они стояли на балконе последнего этажа и курили. Мишима давно обещал себе бросить эту привычку, укорачивающую жизнь, ему ли не знать о вреде сигарет? Молчание, неловкое молчание тонко натянутой струной повисло между ними. Никто не решался сказать хоть слово, боясь, что слово будет не тем, не таким, какое нужно, а какое нужно – никто не знал. И все-таки и Мишима и врач чувствовали, что рано или поздно струна натянется так, что оборвется, хорошо это или плохо – все равно, каждый понимал, что этого допустить нельзя. - Ты всегда жаловался мне, - начал психолог, да, они уже успели перейти на ты, но по-прежнему было жутко неловко говорить это, а главное, что сказать «вы» - неловко вдвойне. – На все вокруг, но знаешь, у меня тоже есть большая проблема… - Да, да, у меня тоже, - нервно перебил Мишима, не решаясь больше выговорить ни слова. - Я просто не знал, кому сказать, кроме тебя, - продолжил врач. – Я… - Та же проблема, - подхватил Тюваж и невольно встретился взглядом с мужчиной. – Давай вместе? - Да, - выдохнул тот, узнав психологический прием – сказать вместе, чтобы не было так тяжело. – Сейчас. - Я тебя люблю! – в один голос, закрыв глаза от непонятного страха, выпалили они и замолчали, снова создавая тишину, теперь уже не неловкую, теперь полную смущения.       «Да наплевать!» - подумал Мишима и резко посмотрел в глаза врачу, поймал его взгляд и притянул к себе. Наплевать на то, что подумают другие, ведь сейчас уже ничего не страшно, и, кажется, психолог это понял. Он совершенно не сопротивлялся, когда его внезапно (а так ли это было неожиданно?) обняли и несмело, все еще стесняясь, поцеловали. Врач будто ждал этого, а может быть, даже надеялся, но боялся сделать первый шаг сам.       «Что я делаю?» - на этот вопрос Тюваж вряд ли бы смог ответить что-то вразумительное и внятное. Он просто целовал любимого человека, пусть и в первый раз. Прикусывал губы, тут же извиняясь, проводил по ним языком, зализывая укусы, посасывал нижнюю губу врача, доставлял ему странное, необычное и доселе неизведанное удовольствие. Психолог постанывал, смущаясь и пытаясь сдерживаться, но, почувствовав, как Мишима взял его руки в свои, приоткрыл рот и неумело коснулся его языка своим. Простое прикосновение волной тока отозвалось где-то в голове, в глазах замелькали звезды. Тюваж прекратил поцелуй раньше, чем они успели почувствовать неприятное ощущение в легких. Последнее касание губ – и вот им уже ужасно стыдно за произошедшее и одновременно тепло внутри, по той же причине.

- Шизофреник, - шепчешь ты и выдыхаешь дым в ночное небо. - Шизофреник, - смеясь, соглашаюсь. А кто я еще?