I see a darkness.

Well you're my friend And can you see Many times, we've been out drinking Many times we've shared our thoughts But did you ever, ever notice The kind of thoughts I got? And that I see a darkness And that I see a darkness And that I see a darkness And that I see a darkness Did you know how much I love you? Here's a hope that somehow you Can save me from this darkness (Johnny Cash-I See a Darkness) У Дина зеленые глаза, необъяснимая любовь к классическим вестернам с Клинтом Иствудом, иррациональный страх полетов и нелепое желание уйти из жизни в ореоле славы под песни Бон Джови. У Дина аллергия на кошек, пагубное пристрастие к дешевому фастфуду и японскому порно, нож под подушкой и чёрный chevrolet impala 1967 года. Дин где-то слышал, что серийные убийцы зачастую привязываются к своим машинам, а некоторые даже дают им имена. И его отчего-то странно тревожит эта мысль, царапаясь где-то на краю сознания. У Дина на одном плече сидит ангел, на другом демон. Первый — сплошное ходячее недоразумение в многострадальном плаще хеллблейзера и извечно-каменным выражением лица. Пернатый, от которого вреда больше, чем пользы. Второй — самовлюбленный англичашка с непомерной манией величия, собственным скелетом в темном шкафу и мамашей психопаткой. Самопровозглашенный король ада, испытывающий к нему какую-то патологически-нездоровую слабость. Полнолуние — время самоубийц, психов и серийных маньяков, время, когда монстры вылезают из-под кровати и отправляются на свою отвратительную охоту, не в силах побороть мучительный голод. За свою жизнь Дин повидал такое невообразимое количество монстров, что всех и не упомнишь, но даже он не уверен, какой из них самый страшный - тот, что прячется в темноте, терпеливо выжидая свою жертву, чтобы с садистским упоением вцепиться ей в глотку, разрывая плоть, оглашая непроглядную тьму предсмертными криками и собственным довольным урчанием. Или же тот монстр, что смотрел на него его же глазами из глубины зеркальной глади. Все чудовища этого подлунного мира боялись охотника Дина Винчестера, прячась в своих затхлых темных норах, скрываясь в недрах сырых канализаций, трусливо оглядываясь по сторонам, в страхе ненароком перейти ему дорогу. А сам Дин боялся лишь собственного отражения в зеркале. Зеркала — вообще крайне нестабильная штука, никогда не знаешь, что они покажут тебе в очередной раз. Одно Дин знал наверняка — вопреки расхожему мнению, зеркала не лгут. Во всяком случае его зеркала точно не лгали. Ввалившиеся глазницы, белки, покрытые алой сеткой расходящихся в разные стороны капилляров, глубокие морщины и темные тени, залегшие под глазами, и кажется, окончательно там поселившиеся, легкий тремор в пальцах, так до конца и не отпустившая власть метки. И сама метка, болезненно пульсирующая под рубашкой, рассылающая по телу тревожные мысли и навязчивые желания, подавляющая, подчиняющая. Мерзкое клеймо, которое не вывести с кожи, не стереть, как бы не хотелось. Связь, которой он не просил, и которой нет сил противиться. Тьма пришла и окутала его, поглотила, поселив в сердце смутную тревогу и ощущение собственного бессилия. Мы связаны, Дин. И всегда будем связаны. На том поле, где они стояли, опутанные вязким черным туманом и высокой травой, она сказала ему: мы связаны. Но едва ли ей нужно было говорить, он и так это знал, чувствовал где-то глубоко под кожей, как навязчивый зуд, не оставляющий в покое, выматывающий, опустошающий. Дин не хотел этой связи, он до чертиков боялся ее, боялся однажды проснуться и вновь увидеть черноглазого монстра в отражении. Он чувствовал, как метка медленно, но неотвратимо отравляет его тело и разум, уродливыми иссиня-черными узорами расходясь по коже, скользкими щупальцами цепляясь за каждое нервное окончание в его зараженном теле. И Дин не был уверен, что сможет убить ее или умереть сам, даже если захочет. А ночами ему снилось Чистилище. Каждую чертову ночь он отправлялся в это пекло, чтобы убивать снова и снова, бесконечно, упоительно, очищающе. Убивать, с остервенением погружая клинок в легко расходящуюся под сталью плоть, слышать хруст ломающихся костей и лопающихся как струны сухожилий, ощущать густую горячую кровь, медленно стекающую по коже багровыми подтеками. Убивать так просто: без страха, без сомнений, без отравляющих душу сожалений. Дин не знал на сколько его еще хватит. Не так давно Сэм сказал ему — банши нападают только на уязвимых, и попал в точку. Монстры редко ошибаются в выборе добычи, монстры видят правду, видят то, что скрыто от человеческого глаза. А злобное отродье с легкостью распознало то, чего Сэм увидеть не может, или не хочет, и вот это уже больше похоже на правду. Дин как будто жил в горящем доме, в котором не было ни выхода, ни пожарной сигнализации, а душную тишину разрывали лишь короткие гудки на том конце телефона спасения. Он чувствовал этот жар каждой клеточкой своего тела. Чувствовал себя наглухо запертым в своем собственном разлагающемся теле, пораженном доселе неизвестной человечеству чумой. И тот единственный, кто был способен понять его, отправился по горящей путевке прямиком в ад, уничтоженный собственной жаждой крови. Насилие всегда порождает насилие, порождая пустоту, а он слишком долго шел по этой дороге, сметая, уничтожая все на своем пути, и вряд ли можно вот так просто взять и исправить все причиненное им зло. Делать, как просит Сэм, начать изгонять демонов, вместо того, чтобы сносить им головы. Спасать каждого. Если бы это было возможно.. Дин тяжело вздыхает, вглядываясь в темноту ночи. Звезд на небе совсем нет, как впрочем и облаков, небо чистое и только луна и свет фар освещают дорогу, кривой спиралью уходящую к горизонту. Чертов Детройт. А как красиво все начиналось: «спасать людей, истреблять нечисть, семейное дело».. В какой момент все покатилось к чертовой матери, в какой момент все зашло слишком далеко? Дин знал. Глядя в зеркало заднего вида на спящего Сэма, так по-детски подложившего под щеку ладони и ровно дышащего, Дин слишком хорошо знал. В тот самый момент, когда он вынес на руках плачущий сверток из горящего дома. В тот момент, когда отец уезжал на охоту, наставляя: смотри за Сэмми, заботься о Сэмми. В тот момент, когда на перекрестке он заключал сделку с демоном, меняя его жизнь на свою бессмертную душу. В тот момент, когда окровавленный, он сидел на чертовом поле, прислонившись спиной к машине и ждал последнего удара. А вместо этого потерял его в очередной раз. Когда Сэм вернулся — он поклялся себе, что еще одного раза не будет, он не потеряет его снова. И тогда события посыпались, накладываясь и сбивая друг друга, как чертовы костяшки домино, выстроенные в замысловатый узор и приведенные в движение чьей-то могущественной и порочной рукой. И вот теперь они возвращаются в Детройт. Все начиналось, как обычное дело. В Толедо стали пропадать люди, бездомные, проститутки, наркоманы — одним словом отбросы, те, до которых никому нет дело. Никто не заметит их пропажи, никто не будет их искать, местная полиция и пальцем не пошевелила. Они бы и не узнали об этом деле, не позвони им старый армейский друг Джона, дочь которого исчезла пять дней назад. Дин думал на вампиров, Сэм на вурдалаков. А правда оказалась в разы хуже. И теперь Дин проклинал себя, это дело и морскую пехоту в придачу, до боли в глазах всматриваясь в дорогу. Люди, Кроули бы их побрал. Обычные, мать его, люди. Два брата похищали и расчленяли своих жертв, ставили на них опыты, а останки скармливали свиньям. Восемьдесят девять человек. Восемьдесят девять пар окровавленной обуви в мусорном контейнере рядом с домом этих маньяков. До какой степени нужно быть уверенным в собственной безнаказанности, чтобы даже не потрудиться уничтожить улики? Полиции штата придется надолго отложить все текущие дела, выясняя личности убитых. От одного воспоминания об этом, желудок скручивается в приступе тошноты. Зачем они здесь? Они покинули город еще затемно, но Сэму вдруг приспичило накинуть на одометр 60 миль и отправиться в Детройт. Вернуться в этот проклятый Богом и всеми ангелами небесными убогий городишко, на то самое поле, где все и началось. В салоне тихо играет какая-то блюзовая волна, и низкий женский голос в динамике, кажется, поет о двоих, танцующих в темноте. Дин ненавидит блюз, эту воистину музыку дьявола, но что-то другое упорно не желает ловиться. И это совсем не способствует общему настрою. Раньше Дин любил такие ночные поездки — время, принадлежащие только ему, ни демонов, ни призраков, только он, его малышка и дорога. Он мог слушать музыку, смотреть на проносящиеся мимо пейзажи, с улыбкой вспоминать ту миниатюрную официанточку из придорожной забегаловки, что нарисовала кленовым сиропом рожицу на его блинчиках. Единственная возможность почувствовать себя почти нормальным, почти обычным, расслабиться, и хоть на время снять с себя глухую оборону, выстроенную годами. Дин не может вспомнить, когда все изменилось? Когда мгновения наедине с собой стали приводить его в ужас, когда стало так патологически необходимо заполнять чем-то каждую секунду. Лишь бы не оставаться в тишине один на один с невыносимыми образами, выжженными где-то на подкорке мозга, со всеми этими мыслями, от которых не спрячешься, от своего внутреннего голоса, срывающегося на крик и вынуждающего его признать наконец правду. Это походило на одиночное тюремное заключение в собственной шкуре, в собственной разваливающейся на куски голове. От этого не убежать, но Дин так привык откладывать все на «потом», искренне полагая, что он все исправит, он разберется, он справится, впрочем как и всегда. И Сэму вовсе не обязательно лишний раз за него волноваться. Отец всегда учил его: сначала стрелять, потом спрашивать. Что бы сказал Джон, узнай, что его старший сын, научившийся за годы странствий и охоты, беспрекословно выполнять каждый его приказ, стал Рыцарем Ада? Да уж, такого отец предвидеть не мог. Мэг и ее адские гончие убили Джо и Эллен, чтобы потом объединиться с ними против короля ада. Кас вытащил его из адского плена, а потом провозгласил себя новым лучшим Богом и поставил на колени. Вампир вывел его из чистилища, а после позволил снести себе голову в грязной подворотне, чтобы вернуться обратно в пекло и спасти его брата. Границы стерлись. Границ больше не существовало. Дин уже не понимал в какой момент мир перестал делиться на привычные черное и белое и окрасился всеми оттенками сепии. А если границ больше не существует, то что есть Тьма?

***

У Сэма коулрофобия, воображаемый друг Салли в разноцветных подтяжках и полное имя Сэмюэль, подозрительно похожее на истинное имя Ангела Смерти. Как какая-то циничная насмешка капризной судьбы, незатейливый намек на то, что ему с рождения было предначертано стать воплощением Светоносного. Сэм давно похоронил мечты о нормальной жизни, вместе с Джессикой, отцом, Бобби и еще дюжиной ныне мертвых друзей и близких. Сэм так и не научился лгать, и все еще наивно верит, что каждый заслуживает спасения. У Сэма ни ангела, ни демона за плечами, ни тьмы бушующей в крови. У Сэма лишь Люцифер, Клетка, и память, заботливо блокирующая любые воспоминания о днях, проведенных наедине с самым прекрасным ангелочком в аду. Но иногда и она дает сбой и тогда из самых пучин сознание поднимается липкий удушливый страх, опутывающий его своими мерзкими щупальцами, мешающий дышать, отнимающий сон и аппетит, медленно и неотвратимо сводящий с ума. Это маленький привет из клетки от истинного властителя ада, ненавязчивое напоминание о том, чтобы он не забывал, чья он на самом деле собственность. Люцифер. Наверное, где-то глубоко внутри Сэм никогда по-настоящему не верил в то, что сумел выбраться из клетки. И Люцифер это лишь подтвердил, изящным движением руки загнав его обратно, в самый темный угол преисподней. Так просто. Так неотвратимо. Сэм знал, что это не конец, это не последний раз, когда Люцифер попытался заявить на него свои права. У Люцифера в запасе вечность, и явное нежелание расставаться с любимой непослушной игрушкой, которая раз за разом своей непокорностью портит все веселье и разжигает новое пламя желания обладать. Тьма на свободе, и Сэм знает, что это только его вина. Пусть та и утверждает обратное, это он освободил ее, не позволив Дину принять последнее предложение Смерти. Его неспособность смириться даже с мыслью жизни без брата, в очередной раз подвергла мир опасности. Сколько бездушных недолюдей разбросала Тьма на своем пути? А сколько еще разбросает за все время своего крестового похода? И это его вина, только его. Сэм не помнит, каково это остаться без души, но одна только мысль об этом пугает его до неконтролируемой нервной дрожи в пальцах. Как будто этот иррациональный страх прописан где-то в заводских настройках сознания. Кастиэль зовет его Сэмом, Люцифер сосудом, Кроули уже привычно лосем, и лишь Дину позволено использовать это нелепое уменьшительное Сэмми, больше подходящее для собачьей клички. СэммиСэммиСэм. Дин думает, что Сэм ничего не видит, не замечает перемен, происходящих в нем, не чувствует ужас, волнами исходящий от брата. Сэм прекрасно помнит ту ночь в бункере, когда Дин пришел к нему в первый раз. Он был пьян, прошло всего пара дней со смерти Чарли, и все это время Дин не покидал свою комнату, круша все без разбора и упиваясь самобичеванием и дешевым бурбоном. Сэм помнит, как он вжимал его в матрас всем весом своего тела, как беспорядочно целовал, как гладил по волосам, как словно молитву в бреду, рвано выдыхал в губы: Сэмми, Сэмми, Сэмми. Не помнит он лишь то, в какой момент перестал сопротивляться и позволил Дину пойти до конца. В какой момент легкие поцелуи превратились в болезненно-требовательные, а пальцы брата оказались под футболкой и стали блуждать по телу, оглаживая ребра, царапая кожу. Воздух раскаленными иглами впивался в глотку, а сознание, окутанное липким туманом, отказывалось воспринимать происходящую реальность. И будто со стороны он смотрел на себя самого: прижатого к разоренной кровати, растрепанного, стонущего и кусающего губы, подающегося на каждый мощный толчок. Сэм помнит, как бессвязно шептал горящими от жадных поцелуев губами: Дин, пожалуйста… И сам вряд ли понимал, о чем именно он просит: остановиться или продолжать. Сэм прекрасно осознавал, насколько все это безумно, неправильно, порочно, но продолжал упорно оправдывать себя. Винить Тьму, метку, наполнившую Дина чудовищной силой, Каина, Люцифера и всех демонов ада в придачу. У него почти получилось убедить себя в том, что он сделал это ради Дина, как сделал бы что угодно, чтобы сохранить связь брата с реальностью, не дать тьме поглотить его полностью, одержать верх. Ведь именно этим они и занимаются — спасают друг друга. Верно? Там, в клетке, Люцифер показал ему его персональный список провалов. Вывернул нутро наизнанку, заставил вспомнить, заставил почувствовать выжигающую душу вину, а ее и так слишком много в его жизни. И пусть Дин простил его. Простил за каждый день, проведенный в Чистилище, каждый чертов день, когда Сэм не искал его. Сэм себя простить не мог. Дьявол на то и Дьявол, он знает в какие места нужно бить, чтобы было особенно мучительно больно. Люцифер сказал то, что Сэм и так прекрасно знал, но со всем врожденным упорством Винчестеров продолжал отрицать: они разрушают друг друга и мир вокруг себя. Их отношения — эта нездоровая, переходящая в патологию, зависимость друг от друга и привела их туда, где они находились. В самым эпицентр воронки по имени Тьма. Без оружия, без продуманного плана, и без единого шанса остаться в живых. И вот теперь он в Детройте, ищет ответы, а сам не имеет ни малейшего представления о том, какой вопрос верный. И есть ли он, этот верный вопрос. У Сэма есть на редкость паршивый план, включающий в себя Ровену в купе с колдовским гримуаром и обратным заклинанием, возвращение Смерти и заключение Тьмы обратно в проклятую метку. И Сэм знает, что в этот раз должен все довести до конца, отпустить брата, ведь так будет лучше для всех. Так будет правильно. Так нужно. Вот только Сэм совсем не уверен, что это нужно именно ему, а мир и так порядком задолжал ему еще со времен Апокалипсиса. Но он должен был исправить все то зло, что они натворили, выпустив тьму, и если такова цена, что ж, Сэм готов был заплатить ее. Ведь именно так учил их поступать отец — спасать людей, истребляя нечисть, несмотря ни на что? Ведь настоящие герои всегда платят за ошибки и покорно принимают свою судьбу, веря, что поступают правильно. Ночной воздух смывает остатки сна. Дин стоит, прислонившись к капоту машины, вглядываясь куда-то в горизонт. Сложно сказать, как давно они стоят на краю поля, но бутылка пива в его руках почти пуста. Сэм не спрашивает, почему брат не разбудил его, конечно, все как и всегда упирается в извечную пресловутую заботу о младшем брате. — Ну и зачем мы здесь? - Дин, наконец задает вопрос мучивший его всю дорогу от Толедо, с привычной тревогой заглядывая в глаза Сэма. Сэм ждал этого вопроса, в попытке собраться с мыслями он делает глубокий вдох, и все подготовленные ответы вылетают из головы. Он не знает. Да он понятия не имеет на кой-черт они поперлись через весь штат, чтобы постоять на краю поля, подышать прохладным воздухом и послушать одинокого сверчка, жалобно завывающего где-то в районе заднего левого колеса. — Я не знаю, Дин. Правда не знаю, мне казалось это важно. Казалось, я могу найти то, что потерял когда-то. Найти ответы. Там, в клетке.. Дин, я правда не могу объяснить это.- Слова сбиваются, окончательно скатываясь в неразборчивый шепот. Дин хмурится, нервно сжимая кулаки и делает последний глоток. Прицельным движением руки бутылка летит в кусты, а Сэм оказывается прижатым к капоту машины. Поцелуи больше похожи на укусы, Дин злится, достаточно одного упоминания о клетке, и пресловутый охотничий контроль летит к черту. Если и существует кодекс охотников, то Дин наверняка нарушил каждое его чертово правило. — Никогда, слышишь, никогда больше так не делай.- Безумный взгляд говорит лучше любых слов. — Это был хороший план, просто все немного вышло из-под контроля.- Шепчет Сэм, пока руки брата блуждают по телу. — Ровена.. — Заткнись, Сэм.- Дин болезненно прикусывает кожу чуть выше ключицы и Сэм рвано выдыхает. — Ты никогда меня не слушаешься. Дин прижимается сильнее и воздуха начинает катастрофически не хватать, легкие обжигает, туман в голове мешает мыслить трезво. И кажется где-то очень далеко, на границе раскаленного воздуха Сэм слышит хриплый шёпот, который точно не может принадлежать Дину: Сэмми, дотронься до меня. Сейчас. Рука брата перехватывает безвольно повисшее запястье и прижимает к паху. Сэма прошибает волна возбуждения, и он буквально чувствует электрические разряды, сигналы, бегущие по пучкам нервных окончаний от кисти к собственному возбужденному члену. Все тело как будто налито свинцом, глаза сами закрываются, пока рука гладит по джинсовой ткани, слегка сжимая возбужденную плоть. И Дин стонет, стонет так, что в этой оглушающей тишине от его тихого стона закладывает уши, и мир осколками обрушивается к ногам. Дин разворачивает брата, подминая его под себя прямо на капоте своей малышки, грубо, неудобно, неправильно, продолжая тереться об него, двигаться, имитируя фрикции, лаская его через ткань джинсов, вызывая низкие стоны. Руки Сэма скользят по полироли, а сознание на миг выпадает из реальности, требуя остановиться, пока не поздно, уговаривая прекратить, умоляя не стонать и не подаваться назад. Ведь так быть не должно. - Черт, Дин, не здесь. Пожалуйста..- Сэм с трудом контролирует свое тело, мысли путаются, пальцы царапают гладкую металлическую поверхность, а пульс бешено частит где-то на границе возможности. Наслаждение и жар накатывают волнами, грозясь накрыть с головой, как цунами, и кажется еще пара движений рукой, пара толчков, и он кончит прямо в штаны, как какой-нибудь прыщавый подросток. - Пусть горит в аду, я хочу, чтобы он знал, кому принадлежит твоя тощая задница. Негнущимися пальцами Дин расстегивает молнию на джинсах брата и обхватывает в кольцо твердую плоть. Хватает нескольких движений и Сэм окончательно теряет все ниточки, связывающие его с реальным миром. Кажется Дин кончает следом, справившись со своей молнией и доведя себя до оргазма парой движений влажной от чужой спермы ладонью. Прислонившись к капоту Дин думает, что вряд ли в кодексе есть правило запрещающее трахать собственного брата на том самом поле, где им завладел Дьявол. На том поле, где он забрал его. Но вряд ли их жизнь вообще можно уложить в рамки какого-то нелепого кодекса, описав каждое безумие, которое они творили друг с другом и друг для друга. Для этого потребовалось бы где-то с полтонны бумаги и чернил и время, длинной в две человеческие жизни. Все, что они делают, пытаясь спасти друг друга, удержать, уберечь, приводит только к смерти других людей — родных и друзей, и они оба знают, что это пора заканчивать. — У тебя бывает такое чувство, что будущее уже позади? — Сэм первым нарушает гнетущую тишину, упорно не желая смотреть в глаза брату, разглядывая что-то на носках собственных ботинок. Дин молчит, запрокинув голову и глядя на загорающиеся звезды. И секунды тянутся, как вязкая патока, прежде чем он поворачивает голову в сторону брата и отвечает: — Постоянно. У Сэма есть план, и видит Бог- это самый паршивый план в его жизни, но это все, что у него осталось. План, Дин и кольт с последней пулей в барабане. История почти дописана, осталось всего пара страниц, благодарности и последний шанс все исправить. В конце концов Сэм никогда не планировал дожить до старости.