Игра в падение

Ну то есть Адриан был действительно умным и образованным парнем, и весёлым и компанейским тоже, и все к нему хорошо относились, Минас, например, обожал с ним болтать обо всём подряд… но когда впервые увидел его в «рабочей одежде» — короткой шёлковой тунике и многочисленных золотых браслетах на запястьях и щиколотках, — отреагировал нервно.

      Теперь, когда свобода перемещения кадетов не ограничивалась родным блоком, и появилась возможность при любом удобном случае забегать в заповедник, Минас полюбил долгие запутанные разговоры с Адрианом. Такие, чтобы с обсуждения последних новостей беседа вдруг соскальзывала на исторические трактаты, а с них — на принципы наследования в разных династиях, а с них и не поймёшь как выходила к возможностям гидропонного растениеводства в условиях вакуума. Жалко, что время на такие пространные разговоры находилось редко. Взять и потратить целый вечер на отвлечённую болтовню было неимоверной роскошью. Но иногда всё же получалось.       Ещё более Минас любил, когда к их с Адрианом разговору присоединялся Мастер Лем. Впрочем, «присоединялся» — это явное лукавство. На самом деле, стоило Мастеру вступить в беседу, как Минас терялся в именах, отсылках к запутанным концепциям, цитатах из неизвестных текстов и с трудом улавливал лишь общую нить разговора. И всё равно он любил эти непонятные беседы даже больше, чем увлекательные диалоги с Адрианом. Потому что, во-первых, это было интересно и захватывающе, как сказки о чуждой жизни в иных, непостижимых мирах.       А во-вторых, это было слишком похоже на тихие вечера в большой гостиной илиманской усадьбы, когда отец и братья вот так же рассуждали о неясных вещах, а Минас только слушал голоса, не особо вникая в смысл. Когда было естественно быть младшим, ребёнком среди умных, сильных мужчин, когда ошибки могли быть обидными и болезненными, но всегда поправимыми, а война ждала далеко-далеко в будущем. Возвращалось забытое и немного стыдное для уже-почти-бессмертного-воина ощущение дремотного уюта с привкусом тёплого молока и запахом дров в камине.       Минас любил такие вечера, даже несмотря на своё неизбежное смущённое бегство в конце. Всегда обидное, потому что уходить на самом деле совершенно не хотелось. И строго обязательное, потому что мешать взрослым не хотелось ещё больше.       Он никогда не мог уловить само перемещение, просто в какой-то момент понимал, что Адриан уже неизвестно сколько сидит у ног Мастера, откинувшись затылком ему на колено. Или устроился на подлокотнике Лемова кресла, прижимаясь к плечу мужчины.       Главное ведь, ничего особенного не происходило: беседа не прерывалась и не меняла тональности, а что абсолютно все, кому возраст или положение позволяли подобную вольность, норовят прижаться к Мастеру и только что не на голову ему забираются — это тоже было нормально и привычно. Но то — все, а то Адриан. То есть пока Минас не знал о том, что этот юноша — официальный наложник в Лемовом гареме, то ничего особенного и не замечал. Но теперь, едва увидев, что Мастер и Адриан соприкасаются хотя бы рукавами, кадет сразу чувствовал себя третьим-лишним, суетливо вскакивал, прятал глаза, изо всех сил показывая, что не смотрит, спешно прощался и убегал.       После первого такого бегства Адриан вытряс из него причину странного поведения, посмеялся и уверил, что если вдруг действительно Минас будет мешать, то его известят голосом и вполне внятно попросят свалить из помещения. Минас кивнул, но смущаться и убегать не перестал, только сожаление об уютном вечере, который будет продолжаться, но уже без него, с каждым разом становилось всё горше. — Тебе не обязательно уходить.       Минас дёрнулся и замер в шаге от двери, словно получив пулю в спину. И медленно развернулся на голос Мастера Лема. — Ты хочешь остаться, Минас? — ровный голос, привычно-спокойный взгляд. Просто вопрос, просто Мастер ждёт ответа. — Я не знаю… — буээ, промямлил, как маленький!       Но Лем утвердительно кивнул. — И это правда, как ни странно. Ты не знаешь, происходит ли здесь вообще хоть что-то «особенное». И если происходит, то собственно ЧТО, и стоит ли оно бегства. Мне прямо самому интересно, чего я мог бы сделать настолько ужасного… Если бы здесь начал открываться варп-разлом, ты бы так быстро из комнаты не выскочил, я думаю, ещё и выталкивать бы пришлось.       У Минаса мучительно горели уши. Адриан тихонько посмеивался, и Мастер тоже улыбался: снисходительно и чуть удивлённо, будто не до конца веря в такое странное поведение разумного парня. Так и не дождавшись ответа, он иронично продолжил: — Ты похож на малыша, у которого любимый шарик закатился под кровать, а под кроватью темно и сидит Бука. Шарик ведь жалко, да? Но ты делаешь вид, что как раз собирался пойти поиграть во что-нибудь другое. Хотя смутно догадываешься, что вообще-то под кроватью ничего опаснее пыли не водится. Я ошибаюсь?       Теперь уши горели от макушки до лопаток, не меньше. Минас смотрел в пол и всё равно чувствовал нарастающее веселье собеседников. Ну вот чего прицепились к человеку, а? Теперь и уйти было невозможно, и оставаться вроде как глупо. — Ми-ина-ас! — вкрадчиво позвал Адриан. — Ну посмотри на меня!       Пришлось всё-таки поднять глаза и встретиться с весёлым и каверзным взглядом… наложника. Адриан одним длинным текучим движением оказался рядом. — Минас, пойдём смотреть буку? Будет интересно, я обещаю! — …сказала бука, — рассмеялся Лем. И, продолжая смеяться, добавил. — Но серьезно, можно как-то терпимее к нам, а?       Минас уже снова смотрел в пол. Надо только немножко подождать, и он просто сгорит от смущения, осыплется кучкой пепла, и тогда это издевательство наконец закончится! — Знаешь, я начинаю думать, что Адриан прав, — в голосе Мастера всё еще позвякивал смех. — Иди сюда, кадет.       Несколько шагов вперед и вопросительный взгляд. — Будем искать Буку! — постановил Лем. — Постигать невиданные бездны разврата. Смотри и ужасайся.       Минас замер, сам себе напоминая кролика перед удавом.       Мужчина плавно поднялся и сделал шаг к мальчику.       Протянул руку.       Расстегнул верхнюю застежку на кадетской куртке.       Убрал руку.       Повисла пауза. — Я расстегнул на тебе пуговицу, — сообщил мучитель с убийственной серьёзностью. — Что в разы превосходит всё то, что я позволял себе в твоем присутствии в отношении Адриана. Тем более что на этот раз жертвой моей необузданной похоти оказался ты сам. Как ощущения?       Ощущения были разные. Было ощущение, что над ним смеются, прямо-таки издевательски хохочут в лицо. Было ощущение, что для этого есть все причины, что он действительно неимоверно смешон, и надо срочно завязывать с военной карьерой и идти в цирк главным уродом. Было ощущение, что Лем не врёт, и в одном простом движении действительно сокрыты «невиданные бездны разврата». И было ощущение обманутых ожиданий, обещали же бездны, он уже приготовился падать… — Минас, — Лем терпеливо дождался ответного взгляда и повторил самый первый вопрос. — Ты хочешь остаться? Предупреждаю, я сейчас продолжу.       Сердце глухо бухнулось где-то под горлом, голову слегка повело. — Дай происходящему название, — Мастер уже не смеялся. — Чувства противоречат словам, в точке их соприкосновения будет истина. «Одна застёжка на куртке» — это слова. Происходит нечто недозволенное и притягательное — это чувства. Точка их соприкосновения… твой разум, наверное? Там и ищи границу между детскими страхами и действительно недопустимыми вещами.       А потом Лем действительно взял и продолжил. «Расстёгивать куртку» — проговаривал про себя Минас. Под которой тренировочная роба. С каких это пор расстёгнутая куртка поверх робы вызывает такое смущение и желание запахнуться поплотнее? С тех пор, как её начали расстёгивать чужие руки…       Последний магнитный замок тихонько щелкнул, распадаясь. Лем подцепил пóлы большими пальцами и раздвинул примерно на ладонь. И снова посмотрел весело и испытующе: «ну что, уже пора бы визжать и отбиваться?». Тихонько фыркнул Адриан, ушедший кадету за спину, Минас ощутил легкое движение воздуха на затылке.       Самое странное было в том, что затеянная Лемом игра вернула вечеру разрушенную Минасовой попыткой бегства атмосферу. Минас снова был ребенком среди взрослых, никуда не делось ощущение домашней безопасности и уюта. Просто старшие беззлобно веселятся, разрешают малышу примериться к неподъёмному для него лучевику или выпить глоток обжигающего амасека. И сердечко заходится в трепете, ну ведь нельзя же детям крепкое, но если разрешают, то можно? А вдруг оно правда такое ужасное, как мама предупреждала? Но если сейчас так и не попробовать, когда еще узнаешь? Старшие разрешают, значит, теперь — можно, даже если раньше было нельзя. Держит только смешной детский страх перед неизвестным, перед темнотой под кроватью, только он и мешает просто радоваться новому, теперь уже не запретному. А взрослые смотрят на ребяческие сомнения и даже не осуждают за трусость, а только тихонько смеются…       Тёплые ладони легли на ключицы и неторопливо скользнули к плечам, а от них — вниз. Куртка повисла на руках, остановившись выше локтей, самую чуточку оттягивая плечи назад. — Всё еще только куртка. Но теперь ты еще и связан, да?       Адриан прихватил сзади за запястья — не сильно, просто обозначив присутствие: видишь, я держу тебя, даже если куртка — твои неодолимые оковы — вдруг решит покориться гравитации и упадёт. Минас действительно ощутил себя связанным, ведь не может же быть другой причины вот так неподвижно стоять под чужими прикосновениями? Лем провел ладонями по ткани кадетской робы, по груди и животу до самого пояса форменных штанов. А потом кончиком пальца очертил вырез у горла, впервые коснувшись не одежды, а кожи. Также одним пальцем, тыльной его стороной, огладил шею — там, где нервно вздрагивает кадык, и там, где пульс вторит заполошным ударам сердца. — Не будешь убегать? — ласковый голос, в котором снова плещется смех.       Адриан отпустил его, подхватил надумавшую падать куртку и отбросил ее на одно из кресел. — Ты еще с нами, Минас?       Лем поймал взгляд мальчика, показывая, что вопрос был отнюдь не риторическим и требует ответа. Минас дёргано кивнул, не решаясь заговорить, чтобы голос не вытворил что-нибудь совсем позорное. — В знак серьезности своих намерений, — Лем поощрительно улыбнулся, подчеркивая, как важна эта самая серьезность, и подёргал за ворот робы. — Сними это сам, пожалуйста.       Руки оказались почти неуправляемыми. Таких проблем с избавлением от простой одежды Минас не испытывал с тех пор, как пытался на шквальном ветру отлепить от себя мокрую рубаху после неудачного форсирования мелкой, но очень холодной речки. А может быть, дело в том, что явственно осязаемые взгляды мешались, приклеивали робу к телу? Он почти смирился с мыслью, что будет выпутываться из проклятой тряпки до старости, а Лем и Адриан уже наверняка решили, что он нарочно валяет дурака, не хочет им подыгрывать, и ушли уже, погасив свет, потому что не может же быть таким бесконечно долгим то единственное мгновение, когда роба перекрывает обзор, минуя лицо? И тут его трепыхающиеся над головой руки перехватили и потянули вниз. Роба осталась висеть на предплечьях за спиной, и Адриан придержал её посередине, снова изобразив оковы. А чтобы уж точно не было сомнений, пропел в сантиметре от уха, обжигая дыханием: — Ты опять в плену-у! — и Минас покорно замер, тихо радуясь, что от него больше ничего не требуется. Неравный бой с робой отнял бездну моральных сил, и предложенная «беспомощность» была прекрасным поводом действительно ничего не делать. Просто позволить чужим ладоням снова пройти уже знакомый путь от ключиц к поясу, только теперь — по голому телу. Руки Мастера оставили на коже тёплый след, и очень хотелось, чтобы это тепло не исчезало никогда. По кромке брюк ладони проскользнули от живота к пояснице, и, неожиданно для себя, Минас выгнулся под невесомым прикосновением пальцев к позвоночнику, словно пронзившим все тело коротким электрическим разрядом. — Тише, кадет! — Лем коротко прижал его к себе, одна ладонь — на талии, вторая — выше, под лопатками. Лицо мужчины оказалось слишком близко, и Минас быстро опустил голову, практически упершись лбом в серебряное шитьё на белом кителе. В макушку фыркнули, и непонятно, что это было больше: звук или короткое упругое дуновение в волосах. — Смотри, как бьётся… — Держу из последних сил, мой повелитель, этот парень слишком силён! — ткань на руках затрепыхалась, съехала на самые запястья и снова была остановлена. — Но ему не вырваться, муа-аха-ха! — Разумеется, он силён! Посмотри, какая мускулатура… — одна ладонь осталась на пояснице, не позволяя отстраниться, а вторая начала оглаживать спину и плечи, очерчивая контуры мышц. — Это же будущий легионер, притом лучший из претендентов, — и волосы тронуло легкое, но узнаваемое касание поцелуя.       Минас так и замер в судорожном изгибе, одновременно прижимаясь и отстраняясь от чужого тепла. Мечтая, чтобы эта пытка поскорее закончилась, и боясь шевельнуться, чтобы болтающаяся на запястьях роба не упала и не разрушила игру. А Мастер продолжал гладить его обнаженную спину, вызывая новые мучительно-сладкие спазмы вдоль позвоночника, и прижимать к себе — слишком мягко даже для материнских объятий. И кожа плавилась под ладонями, превращаясь в нежнейший бархат и огненную лаву.       А потом Лем сделал очень жестокую вещь: взял Минаса за плечи, отстранил от себя и заглянул в лицо. Какое там сгореть и осыпаться пеплом?! Исчезнуть во вспышке сверхновой в то же мгновение, а лучше — за секунду ДО! Минас опустил голову еще ниже и уставился на мыски собственных ботинок. И тут же зачем-то сообразил, как это должно выглядеть со стороны: полуголый парень с заведенными за спину руками и покорно склоненной головой. Всем телом отрицая это видение, он резко вскинулся, словно действительно собирался защищаться.       Ткань соскользнула с запястий, не оказав сопротивления. — О, смотри-ка, ты снова свободен!       И Мастер рассмеялся над растерянностью и обидой во взгляде, который Минас непроизвольно бросил на собственные руки. А потом утешил: — Не расстраивайся так, мы найдем им применение. Давай теперь ты совершишь что-нибудь жутко неприличное? У меня тоже есть застёжки, смотри!       Минас коротко охнул и принял новый вызов. Кончики пальцев чуточку покалывало, а маленькие серебряные пряжки закончились как-то слишком внезапно, и взгляд, автоматически скользнув ниже, упёрся в следующую пряжку — на ремне. Мальчик вздрогнул и поспешно отдернул руки. — Хмф, ценю твой энтузиазм, но будем последовательны! — взрослый всё смеётся, над каждым движением смеётся! Скинул китель на то же кресло, где уже лежит кадетская куртка, и снова встал перед Минасом, терпеливо, как будто даже послушно. На белой сорочке — мелкие пуговки, а сквозь тонкую ткань отчётливо ощущается тепло чужого тела. — Смелее, кадет! — подлый Адриан так мурлыкнул за плечом, что последние остатки решимости песком осыпались из замерших пальцев. Но три четверти отмеченного пуговками пути Минас уже преодолел. — Смелее. Видишь, какой он сразу смирный, когда ты на свободе? Давай ему хорошенько отомстим, м?       Адриан положил пальцы поверх рук Минаса, заодно прижавшись к его спине, и медленно потянул ладони младшего вперед и вверх. И повел ими так же, как делал Мастер — от ключиц к поясу, поверх тонкой ткани. А потом снова поднял руки и приложил Минасовы пальцы к груди Мастера, и там — под пальцами, оказались плотные горошины сосков, и Минас никогда не ощущал ничего более непристойного. А Лем прикрыл глаза и очень одобрительно улыбнулся. Голову окончательно повело и сил едва хватило, чтобы устоять на ногах. — Вот так! А теперь ещё сделаем так…       По-прежнему ведомые Адрианом, руки Минаса ухватили сорочку ниже ворота и развели к плечам. Огладили обнажившийся треугольник фарфорово-белой кожи — от плеч до солнечного сплетения, где преграждала дальнейший путь так и не расстегнутая в свой черёд пуговица. И потом снова легли на соски мужчины, только теперь уже не спрятанные под белым шелком, и Минас ясно видел, что именно творят его пальцы. А сам он совсем-совсем не участвовал в этом безобразии, только обессиленно принимал всё, что делал Адриан, еще и привалившись к наложнику спиной из опасения, что колени подогнутся. — Мастер, — прошелестело возле самого уха. — Хотите, я опять поймаю для вас этого опасного парня? — Думаешь, сможешь удержать? Хотя он действительно выглядит ослабевшим.       Не меняя и не усиливая хватки, Адриан снова отвел безвольные руки кадета за спину. Для этого ему пришлось сделать шаг назад и оставить Минаса без опоры. — Пока еще рано падать!       Лем крепко обхватил мальчика за талию и слегка тряхнул, немного приводя в чувство. Впрочем, тут же оглушил обратно, начав очерчивать большими пальцами мускулы на животе, а потом и выше, скользя ладонями вверх по рёбрам, пока не добрался до сосков. И будущий легионер узнал, какая уязвимая, недопустимо чувствительная точка есть на его закаленном теле! Две точки. Он забился от незнакомых, невыносимо-острых ощущений, и Адриан на секунду отпустил его, но только чтобы перехватить покрепче, обнять поперек туловища, прижимая руки к бокам. В этих надежных оковах Минас постепенно затих, отвечая на медленные ласковые прикосновения Лема такими же медленными выдохами на самой границе стона и уже беззастенчиво откинувшись головой к Адриану на плечо.       Но круги, описываемые пальцами Мастера, однажды превратившись в точки, начали вновь расширяться, и Минас постепенно обрел способность хоть как-то думать и более-менее стоять на ногах. — Кажется, страх перед темнотой уже в прошлом. Но надо бы еще кое-что проверить, для надежности.       Адриан медленно разжал объятья, проехался ладонями по животу, игриво пощекотав над самой кромкой штанов, и снова поймал Минаса за запястья. — Чтобы твои руки не мешали ни тебе, ни мне…       И да, руки Минаса очень даже могли бы сейчас помешать Лему , потому что совершенно невыносимо было бы покорно стоять, когда на тебе расстёгивают брюки. А так Минас беспомощно дернулся, Адриан аккуратно обозначил сопротивление и даже утянул руки мальчика еще немного назад. Впрочем, Лем удовлетворился пряжкой и одной пуговицей. А потом развел края пояса, обнажив всего лишь еще один небольшой участок живота с несколькими курчавыми волосками в самом низу открывшегося пространства. Только немного живота, ничего больше. И начал очерчивать контур ткани вокруг всего пояса, аккуратно проваливаясь в маленький треугольник и не пытаясь проникнуть пальцами дальше, чем позволено было взгляду.       Только сейчас Минас понял, как ужасающе тесно и неудобно там, куда демонстративно не забредают руки Мастера. А мучитель начал щекотно играть с выбившимися из запретной тесноты волосками, а второй рукой вернулся к груди, и широкая спираль его движений скрутилась обратно к тёмной, затвердевшей под прикосновениями горошинке. А Адриан, сволочь такая, стоял слишком далеко, так что откинуться и опереться в этот раз было не на кого, и Минас отчётливо пошатнулся. — Думаешь, всё-таки пора падать? — ироничный вопрос отрезвил совсем немного, но достаточно, чтобы сфокусировать зрение и поймать прямой испытующий взгляд. — Будем падать в бездны разврата, а кадет?       И рука мужчины впервые съехала ниже уровня еще застегнутой пуговицы, в гости к курчавым волоскам, очень внятно пояснив, где именно располагается граница «бездны».       Неизвестно, какой из ответов был правильным: судорожный кивок, хриплый теперь-уже-точно-стон, очередное невнятное трепыхание в «оковах» или совершенно непристойная попытка толкануться бугром на штанах в кончики чужих пальцев. — Я тебя понял, — и самая мягкая, самая успокаивающая улыбка во Вселенной. Лем шагнул вплотную, его лицо снова оказалось очень близко, а Минас так и остался стоять, запрокинув голову, потому что Мастер продолжал ласкать его сосок, и всё тело непроизвольно выгибалось навстречу прикосновениям. Лем запустил вторую руку в короткие густые волосы на затылке мальчика, притянул к себе и поцеловал — в лоб, а потом в висок, а потом в макушку. Сочетание целомудренной нежности почти отеческих поцелуев с пронзительно-острыми и явно развратными ласками сосков совершенно заворожило Минаса. Он тонул в этой смеси ощущений и не сразу заметил куда более простое и банальное событие: его руки больше ничто не держало. И в паху стало немного удобнее, а штаны находятся заметно ниже, чем им положено. — Падаем!!!       Мастер мгновенно перехватил его поперёк груди и крутанул, опрокидывая на себя и на ковёр. Ну, кадет, где твои хвалёные рефлексы? Как же бессовестно легко покоряться чужой силе и следовать за движением чужих рук! Минас обнаружил, что полулежит, прижатый лопатками к груди Мастера, а под голыми ягодицами — пушистый ворс ковра. Обнаружил, бессмертный ты воин!!! Едва успел заметить, как хищной птицей падает Адриан, ловко вбивая своё колено между голых Минасовых, прижимает голенью к полу перемычку болтающихся ближе к щиколоткам форменных штанов. Только и успел, что заметить. Ты снова в плену, кадет! — Ох, как же тебе мешают руки… Обними меня, мальчик, пожалуйста!       И Лем повёл вверх по рукам Минаса: сначала — от пальцев к плечам, по пути соскальзывая с тыльной стороны пясти — на внутреннюю часть предплечий и сгиб локтя, а потом — обратно, всей ладонью захватывая плечо и утягивая вслед движению, вверх, к своей голове. Мимоходом поцеловал безвольные кисти и закинул руки мальчика себе на шею, заставив его пальцы сплестись на своём загривке, чуть выше лопаток. Минас каждой клеточкой тела ощущал всю открытую покорность своей позы: и поднятые за голову локти, и натянутую кожу на груди, и прижатые к полу икры. — Держись крепче, мальчик! Держись за меня, хорошо? — Держись, мальчик, не отпускай его ни в коем случае! — тихо вторил Мастеру Адриан, широко и жадно оглаживая бёдра Минаса, прокатываясь ладонями по острым косточкам по бокам ниже линии пупка, проводя большими пальцами по паховым складкам, сквозь волну кудрявых мягких волосков и опуская голову всё ниже и ниже. — Держись!       Лем положил пальцы на и так напряженные, бесстыже выпяченные на растянутой груди соски, и Минас судорожно выгнулся навстречу. А мгновением позже Адриан окончательно опустил голову, скрыв низ живота и бёдра Минаса под чёрной волной шелковистых волос. И стало горячо, мокро, остро и невыносимо.       «Держись!» — последнее внятное указание, и Минас держался изо всех сил, вскрикивая и извиваясь, сгорая под прикосновениями, толкаясь вперёд и вжимаясь спиной, трепеща, агонизируя и теряя разум.       Ему что-то шептали в ухо, и были мягкие поцелуи на виске.       Что-то весело говорили внизу, когда пламенное жерло между бёдер вдруг сменялось ледяной пустотой, говорили «тут тебя еще никто не обнимал, правда?», и ягодицам становилось тепло и шероховато, не как от прикосновений ковра.       Говорили «Держись!» в два голоса, и вместо простого и понятного рефлекса воина, вколоченного многими месяцами тренировок, просыпался другой, такой же простой, но совсем непонятный рефлекс, когда навстречу незнакомому, чужому прикосновению летит не кулак, а восторженный стон.       А потом всё горячее и острое, желанное и неотвратимое, терзавшее покорное чужой власти тело, сошлось в один пульсирующий узел, и взорвалось, и растаяло, и растеклось обратно, наполняя каждую крупицу бытия живительным нежным пламенем. Стало хорошо и пусто.       Один сгусток тепла ушел из-за спины, оставив неприятный холодок. Другой обволок спереди, удобно подлез под щёку и частично компенсировал пустоту в районе лопаток. Потом лёгкое и пушистое упало сверху и стало совсем тепло. — Тебя когда-нибудь на карусели водили кататься? Или кто-нибудь из старших брал в седло и катал галопом? Или, может, за руки крутили, когда совсем мелкий был? — Угу, — неуверенно согласился Минас. — Воот! Что тебе было здóрово — это понятно. Но взрослые это зачем делали, как ты думаешь? Их интерес какой? — Ну, наверное, им тоже было весело… — Воот! — Адриан насмешливо подмигнул. — Нам тоже было весело, малыш!