Broken

Белый потолок. Тошнотворно зеленые стены. Блэки. Блэки. Блэки. Ворчание Кикимера над ухом. Тиканье часов. И бездонные черные глаза самой яркой звезды на небосводе. Октавия, будто боясь, что видение вот-вот исчезнет, даже не моргала. Она смотрела на осунувшееся лицо мужа и не могла поверить в реальность происходящего. Она робко протянула дрожащую ладонь к его щеке и, едва сдерживая слезы, дотронулась подушечками пальцев до сухой кожи. Сириус осторожно накрыл ее своей и прижал костяшки к потрескавшимся губам. Мимолетного прикосновения хватило, чтобы пробудить ту неутолимую жажду, которая, подобно хорошему вину, туманит разум и заставляет действовать сердцем. Октавия подалась вперед и робко, почти по-ребячески, чмокнула мужа. Он не дал отстраниться — притянул к себе за подбородок и впился в губы поцелуем. Девушка даже не вздрогнула, когда по раскрасневшимся щекам, словно спичка, чиркнула борода мужа. Через мгновение напор сменился нежностью. Сириус осторожно обхватил одной рукой талию супруги, а другую запустил в светлые пряди. Этот поцелуй, долгий, терпкий, трепетный выбил почву из-под ног, вскружил голову и склеил разбитое почти двенадцать лет назад сердце. Тепло его губ пьянило, лишало рассудка. Октавии хотелось кричать от восторга и одновременно с этим — сбежать и разрыдаться. Она льнула к телу Сириуса, борясь с желанием никогда не отпускать его, и вместе с тем боялась, что сейчас откроет глаза и очутится в своей постели. Совершенно одна. — Ви, посмотри на меня, — низким, чуть сипловатым голосом, сказал он, когда наконец оторвался от ее губ. Октавия помотала головой. — Ни за что, — выдохнула она. — Если ты часть сна, я не хочу просыпаться. От мягкого, грудного смеха защемило в груди. В последний раз она слышала его двенадцать лет назад. Утром того рокового дня. Дня, который для всего остального магического мира стал праздником, а для Октавии — началом десятилетия страданий. Сириус заправил выпавшую на лицо супруге прядь за ухо и огрубевшими пальцами поднял подбородок. — Я вернулся, Ви, — прошептал он и обвил ее плечи руками, — и больше никогда не исчезну. Он начал покрывать мимолетными поцелуями лицо, макушку и шею Октавии, будто давая понять — перед ней не иллюзия. Теперь они вместе навсегда. Снова вместе, несмотря ни на что. Но Октавия стояла недвижимо, крепко зажмурившись. Стук его сердца отдавался где-то в глубине ее собственного тела, его тепло обволакивало с ног до головы, успокаивало, убаюкивало, его руки, уже не такие ласковые и нежные, как раньше, пробуждали давно забытые воспоминания. Она слышала его чарующий голос, шепчущий самые нужные сейчас слова. Слова любви. Октавия вздрогнула, когда горячая слеза разбилась о макушку. Девушка распахнула глаза и посмотрела вверх. Сириус — ее Сириус — плакал. Влажные полосы тянулись по щекам и терялись в густой бороде. Октавия встала на носочки и, взяв лицо мужа двумя ладонями, принялась сцеловывать слезы. От ее прикосновений Сириуса начала бить мелкая дрожь. Он отвык от нежности. Отвык от человечности. Отвык от обворожительной, пахнущей весенним утром в лесу, Октавии. От ямочек на ее щеках. От пронзительности голубо-серых глаз. От ласковых рук. От идеально уложенных белоснежных локонов. От чарующей родинки за левым ухом. От гулко бьющегося сердца и ощущения дома. Только сейчас он смог осознать, насколько сильные чувства охватили его. И как он счастлив знать, что Октавия жива. Только сейчас осознание накрыло его с головой и вылилось слезами. Слезами самого большого счастья. — Я так люблю тебя, — потонуло в поцелуе.

***

Спустя миллион поцелуев и искренних признаний они оказались в спальне. Лежать вот так, рядом, тесно прижимаясь друг к другу, деля один воздух на двоих, растворяясь в ощущениях и желаниях, было крайне непривычно. Сириус встал, покопался в своих вещах, скинутых где-то у двери, и вернулся в постель с пачкой дрянных маггловских сигарет. Он сделал затяжку и откинул голову на изголовье кровати. На лице в тот же миг расцвела блаженная улыбка. Октавия привстала и, перегнувшись через разгоряченное тело мужа, открыла тумбочку и вытянула сигарету для себя. Сириус удивленно вскинул брови, когда увидел свои любимые сигареты в тумбочке у некурящей жены. — Куришь? — Октавия кивнула. — Зря бросал, значит, — выпустив облачко дыма, усмехнулся Сириус. — Когда это? — девушка хохотнула. — Я знаю тебя почти 25 лет, и могу поклясться, что с 14 ни разу не видела тебя без сигареты. — Но-но, дорогая, с 13, — Блэк повернулся к ней, держа тлеющую сигарету в зубах. — И да, я бросал. Жаль, что мой подвиг остался незамеченным. Я не курил целых… — он задумчиво сощурился и навис над Октавией, — два месяца. Ровно до того момента, пока не узнал, что твоя амортенция пахнет мной, — он вытащил сигарету и, выпустив дым в сторону, втянул Октавию в долгий поцелуй. От горечи его губ девушке хотелось застонать. Такой родной вкус. Сириус шумно рухнул на подушки и, затянувшись, осмотрел комнату. Он знал, что ему предстоит узнать все о событиях последних двенадцати лет. Рано или поздно им предстоит этот разговор. Но сейчас начинать его не хотелось. Не когда Октавия — его Октавия, та самая зазнавшаяся слизеринская принцесса — лежала рядом с ним полностью обнаженная и, аристократично сжав двумя пальцами сигарету, курила. Сириуса переполняла нежность. И безграничная любовь к той, которую он чуть не потерял.

***

Впервые за двенадцать лет Сириус не видел кошмаров. Он проснулся от настойчивого стука в дверь. Разлепив глаза, он обвел взглядом комнату в поисках Октавии, но ее нигде не было. — Войдите… — пробормотал Блэк, надеясь, что это какой-то приятный сюрприз от жены. Но через мгновение перед ним показался изрядно постаревший и осунувшийся домовик в серой, застиранной ночнушке. — Хозяйка просила разбудить вас к обеду и принести чистые вещи, — без особого удовольствия проскрежетал Кикимер. Он с нескрываемой злобой косился на Сириуса, но игнорировать его не мог. Сириус приподнялся на локте и, отпустив домовика — общество Кикимера он с легкостью променял бы на объятия жены — попытался наконец проснуться. И в доме на Гриммо во все времена не существовало лучшего будильника, чем звонкий, полный ненависти и презрения, голос его матери. Ее надрывная отповедь о предателях крови просачивалась в спальню через приоткрытую дверь. Теперь-то Блэк однозначно почувствовал себя как дома. После долгих банных процедур — Сириус надеялся, что портрет Вальбурги устанет орать через полчаса, поэтому так педантично орудовал бритвой в ванной — он оделся и вышел в коридор. От вида этих тошнотворно зеленых стен перед глазами заплясал калейдоскоп воспоминаний, напомнивших, почему он сбежал к Джеймсу. Блэк поежился и, тяжело сглотнув, перевел взгляд на комнату в углу. Р.А.Б. Вчера он не спросил ничего о Регулусе, но, наверное, стоило. Ведь так поступают братья? Интересуются, все ли с их братьями-предателями хорошо? Оставив мысленную заметку задать вопрос о Регулусе Октавии, Блэк спустился на второй этаж. Он честно старался прошмыгнуть вниз быстрее, чтобы цепкие глаза матери не впились в его худое тело, но Вальбурга будто поджидала. Стоило Сириусу опустить ногу на ступеньку, так она тут же завизжала о предателях крови. Точнее, об одном конкретном. На которого прямо сейчас смотрела красными от злобы глазами. Сириус не надеялся на теплый прием, но к таким речам тоже был не готов. Он остановился, выпрямился, чувствуя на каждом сантиметре своего тела любопытные глаза. И кто додумался повесить портреты родни в этом пролете? — И тебе доброе утро, maman, — выдохнул Блэк, чувствуя себя вновь язвительным подростком. — Ты смеешь называть это добрым утром? — портрет оскорбленно вскинул брови. — Как последний невежа вломился в дом и, не поздоровавшись ни с кем из своей семьи, ушел спать. Я столько лет учила тебя манерам, этикету, чтобы сейчас ты вел себя как невоспитанный маггл, для которого семья не значит ничего? — Не волнуйся, матушка, я вчера поздоровался с самым важным членом своей семьи, — предпоследнее слово он особенно выделил. — Неслыханная дерзость! — возмутился портрет в золотой замке, под которым значилось черными буквами «Финеас Найджелус Блэк». — На вашем месте, молодой человек, я бы извинился перед maman за поведение и перед всеми нами за шум! Сириус улыбнулся, услышав последнюю фразу. Если что и доставляло ему удовольствие, так это раздражать эти дурацкие рисованные головы. А давно почивших родственников ничего не бесит так сильно, как счастье живых. Блэк усмехнулся и, театрально сведя брови к переносице, поклонился. — Прошу простить меня, дорогая и горячо любимая семья, что вчера решил напомнить своей супруге, как сильна моя любовь к ней. И да, не забудьте поблагодарить ее при встрече — если бы не ее настойчивая просьба, вам бы пришлось все лицезреть здесь. Хотя, думаю, ты, дедушка Поллукс, — Сириус перевел взгляд на темноволосого волшебника слева, — вряд ли бы отказался от такого представления. Тебя ведь никогда не смущала связь моих родителей, троюродных брата и сестры, между прочим. Ты рад любого рода странностям, не так ли? За спиной от возмущения захлебнулась Вальбурга, а портреты с весьма оскорбленными лицами не знали, что сказать на подобное. С таким напором они давно не сталкивались. Сириус еще раз поклонился и спустился по лестнице к кухне. Уже там он услышал возмущенные возгласы родни и, ни капли не смущаясь, крикнул им: «Пошли нахер!» Полностью довольный собой, он вошел на кухню и застыл. За длинным деревянным столом сидел бледный Регулус. Он сжимал в руках бокал вина и, услышав голос брата, недовольно покосился на дверной проем. — Будто и не было всех этих лет, — выдохнул он и сделал глоток. Сириус с дотошностью азкабанского инспектора осматривал брата. Темные круги под глазами, спутавшиеся пружинки волос, бледная, отдающая мертвенной зеленцой, кожа, мятая белая рубашка и увешанная кольцами, которые чудом не спадали с его худых пальцев, ладонь. Выглядел Регулус неважно. Скорее, даже плохо. Тень себя прошлого. — Как тебе теплый прием родни, братец? Ты присаживайся, не стесняйся, не в чужом же доме, — Регулус показал на стул напротив. Сириус подошел к нему и сел, продолжая всматриваться в незнакомое лицо. Да, иначе как незнакомцем этого Регулуса он назвать не мог. От его заносчивого и глупого братца осталась лишь оболочка, которую захватило нечто, называющее себя Регулусом Блэком. При ближайшем рассмотрении Сириус заметил на мантии значок работника министерства. — Как ты? — только и нашел что сказать старший Блэк. Регулус усмехнулся и вновь пригубил вина. — Лучше всех, — он вскинул руками и посмотрел куда-то сквозь Сириуса. Так, что ему даже стало жутко. — Я спас Октавию от смерти, вытащил из лап Темного Лорда, восстановил тебя в роду и отказался от титула, чтобы у мальчишек был статус в обществе, как идиот столько лет притворялся ее мужем, и чем она мне отплатила? Тем, что на весь дом стонала твое сраное имя? Тем, что выкинула, как ненужную игрушку? Будете сейчас снова играть в счастливую семью. И даже дети, которые воспитаны мной, станут твоими! Классно устроился, братец. Лучше всех. В Регулусе говорила обида. Сириус мог его понять — тот впервые почувствовал превосходство, впервые почувствовал себя важным и нужным, но его вновь отодвинули на второй план. Старший Блэк мог обидеться на слова брата, но, смотря ему прямо в глаза, осознавал, что никаких чувств, кроме жалости, тот не вызывал. — Я рад, что ты жив, — честно признался Сириус, и Регулус застыл. Он медленно перевел взгляд на лицо брата и подался вперед, все еще сжимая в руках бокал. — Только ради нее. Все только ради нее, — серьезно сказал он. — Я ненавижу тебя всем сердцем, Сириус. И я не рад, что ты жив. Потому что всем нам было бы легче, сгний ты в тюрьме. Голова Регулуса с хрустом дернулась вверх, когда Сириус ударил его по лицу. Кровь быстрыми струйками побежала по белоснежной коже на рубашку, сделав ее красной. Бокал со звоном разбился о пол, и на этот звук прибежал взволнованный Кикимер. Он сразу же запричитал что-то о бедном хозяине Регулусе, которого обижает предатель крови, и потащился за волшебной аптечкой в свое логово. А младший Блэк, чье лицо заливала кровь, криво улыбался и смотрел прямо на брата. — Деймос и Ригель все равно тебя возненавидят. Судьба у нас, Блэков, такая — ненавидеть своих родителей. А они двенадцать лет любили другого отца, и новый им не нужен. Сириусу захотелось второй раз ударить брата, но в тот момент, когда он уже замахнулся, его ладонь схватила Октавия. Она выглядела просто роскошно в бордовом коротком платье с длинными рукавами. — Я отошла всего на несколько часов, а вы уже успели подраться, — она взглянула на мужчин исподлобья. — А я ушел на несколько дней, а ты уже успела откопать его, — язвительно ответил Регулус, с ненавистью посмотрев на брата. — Что, Октавия, счастлива? Можешь не отвечать, — он скорчил гримасу, когда Кикимер приложил вату к его разбитому носу, — вчерашние «Да, Сириус!», «Быстрее, Сириус!» красноречивее любых слов. Знаешь, о чем я думаю, Ви, — Регулус откинулся на спинку стула, — о том, какая же ты шлюха. Октавии едва хватило сил, чтобы удержать взбешенного Сириуса на месте. — Ему дала, Лорду дала, а почему мне нет? — Я тебя, суку!.. — Сириус дернулся было вперед, но Октавия остановила его взмахом палочки. Она не позволит мужу марать руки о это ничтожество. Он ведь этого и добивается — вывести Блэка из себя и пойти в Аврорат, сдавать брата. — Потому что ты в сравнении с ними жалкая букашка, — Октавия улыбнулась. — Твоей силы едва на Люмос хватает, а девушки, как водится, любят сильных волшебников. И очень-очень плохих, — она совершенно по-маггловски подняла средний палец и, потянув Сириуса за собой, вышла из кухни. В коридоре она прижала его к стене и впилась поцелуем в губы. Она целовала страстно, зло, животно, кусая губы и терзая чужой рот. Все чувства, которые кипели в ней, Октавия вложила в этот поцелуй. Через несколько мгновений девушка отстранилась и, видя абсолютное недоумение на лице старшего Блэка, повела его в гостиную с гобеленом. — Нам нужно все обсудить.

***

Разговор вышел долгим. Когда они вернулись в спальню, стрелка часов показывала полпервого ночи. Сириус был молчалив. Он услышал обо всем произошедшем за последние двенадцать лет. О том, что произошло в поместье 31 октября. И о беременности. Он со счастливой улыбкой слушал историю взросления своих сыновей — и на самом деле вообще не верил, что стал отцом. Сириус правда хотел семью. Крепкую и дружную семью с Октавией. И жалел, что пропустил самые важные годы в жизни Ригеля и Деймоса. Не услышал их первое слово. Не увидел первых шагов. Не научил летать на метле. Да много чего не… И от этого сжималось сердце. Блэк понимал, что в тех злых словах брата есть смысл. Мальчики выросли без него, думая, что их отец другой человек, и вряд ли обрадуются новому папе. Но Сириус решил, что сделает все, чтобы завоевать любовь детей. Тем более скоро они вернутся на каникулы.