Моя вселенная в делах, мне и тебе некогда понять нас

      «Ты ничего мне не рассказываешь — звучат упреки в мой адрес. А что я должен тебе рассказывать?… Спроси, я отвечу. Тебе же ничего не интересно, ничего, кроме тебя. Ты непонятный человек, мы все непонятные люди, но ведь должен быть кто-то, кто поймет и тогда жизнь станет подарком, а не коробкой с дерьмом. Я смотрю в твое лицо, оно непроницаемо, даже когда ты улыбаешься — ты не улыбаешься, или только мне так кажется. Ты маленькая эгоцентричная сволочь, безумно веришь в свое я. Все всегда должно быть по-твоему, а иначе уходишь в оборону, тебе становится не интересно. Мне надоело постоянно ругаться по поводу и без, это такой стиль - твой стиль, иногда кажется, что тебе лучше одному, но один ты не можешь, тебе надо быть на виду, гребанный эгзгибиционист. Кто там рядом с тобой в твоем „прекрасном далеко“, он любит тебя, засыпает и просыпается рядом, слушает твой голос в трубке, как это?… - Не знаю. Я совсем с тобою не знаком, мне даже иногда кажется, что не узнаю тебя в толпе людей, если ты пройдешь мимо. Смотрю в окно, за стеклом солнце, утро, вроде как весна. Лень вставать, натягиваю простыню на голову. Ты просыпаешься и смотришь на меня своими странными, почти без белка стеклянными глазами. Какой серьезный вид, встрепанные со сна волосы, как вороньи перья с тонкими серебряными нитями, немного насупленные черные брови. Вытаскиваю твою руку у тебя из-под щеки, сплетаю свои пальцы с твоими. Как так сочетается не сочетаемое — покорность, с которой ты отдаешься мне и твой постоянный протест и бунт. Целую бледный маленький рот, губы пружинят и размыкаются под моим натиском. Мы сталкиваемся зубами с фарфоровым стуком и ты начинаешь улыбаться. Провожу рукой по спине между лопаток, надавливая подушечками пальцев, ты выгибаешься, урчишь как кот, рука скользит вниз между ягодиц, смотрю как зрачок расплывается кляксой. Стискиваю ладонью крепкое полукружье ягодицы, в ответ ты сжимаешь меня бедрами, высвобождаешь руку, обнимаешь и удушающее целуешь. Отпихиваюсь, размыкая цепкие объятия, вжимаю в подушки твои запястья. Ты дразняще покорный, ждешь, что я буду делать дальше, крепче прижимаешь к себе бедрами, скрещивая ноги у меня за спиной. Опускаюсь на тебя сверху, накрывая своим телом, ощущаю твое тепло под собой, утыкаюсь носом в твою шею, чувствую запах твоей кожи и волос, ощущаю их холодное шелковое прикосновение. Подожди немного, вот так полежи со мной, пусть день начнется так. Поворачиваю голову, касаюсь губами тонкого уха и исчезаю…»       А за окном не по-февральски солнечно. Зима была так себе и не холодная, и не теплая, солнечные дни можно сосчитать по пальцам. Безоблачное небо, будто покрыто бирюзовой глазурью, хочется на улицу, почувствовать весенний ветер на лице. Если не смотреть на лысые деревья и покрытый гололедицей асфальт, кажется что на дворе если не лето, по крайней мере май. Он стоит у окна, баюкая сломанную руку, рассматривает людей, как сторонний наблюдатель, не имеющий никакого отношения к жизни за стеклом. А там бегут трамваи, грустно длинькая своими переливчато-колокольчиковыми звонками, едут машины, куда-то спешат люди, у всего мира дела. Его снова накрывают те старые чувства, когда он стоял на углу оживленной улицы и смотрел на мир, ощущая свою конечность и нипричемность. „Я исчезну, а все это останется на месте, ничего не измениться, отчетливо понимаешь это, глядя на дурацкую суету на улице. Меня и сейчас вроде как нет. А они не перестанут существовать, и точно так же придет зима, за ней весна и лето“.       Порывом ветра открыло форточку, холодный, невесенний ветер пробрал до костей. Он неловко, кутаясь в тонкую пижамную рубашку, продолжает упрямо стоять у окна.       — Сдурел… еще воспаления легких не хватает ко всем твоим болячкам? — Голос Грэма раздраженный, он быстро проходит по комнате и закрывает окно, — чего встал?       — Надоело лежать, со скуки подыхаю, посмотри какое солнце… — Сиплым шепотом, из-за воспаленных связок проговорил Кот.       Грэм повернулся спиной к окну, и теперь, скрестив по своему обыкновению руки на груди, стоит, расправив могучие плечи. Лица не видно, его силуэт словно вырезан из серой оберточной бумаги и приклеен к яркому квадрату окна.       — Тебе нельзя говорить, заткнись и ковыляй в койку или я тебя отнесу.       Кот некоторое время молчит, рассматривая мощную фигуру Грэма, но стоит тому шевельнуться, как он начинает свое неспешное движение к кровати. Грэм не привык воспринимать Кота слабым, для него это всегда куда-то стремящийся разноцветный мяч. Он раскрашивает жизнь то в смешные детские цвета, то серой слякотью плохого настроения и ревности, но тем не менее, наполняет ее смыслом и даже летом. Постоянное движение вперед, оно злит порой, ведь иногда хочется сбавить скорость, остановиться, нельзя же все время бежать.       Теперь Кот болеет и виноват в этом он Грэм, чтобы там кто не говорил. Нужно было сдержаться и промолчать пока „ребенок“ не остынет. Но он не смог больше терпеть и вывалил на него весь скопившийся за долгое время мусор их непростых отношений. Сказал все как есть и про эгоизм, жестокость, порой глупость и прямолинейность, что им нужно расстаться, потому что он не будет выносить того другого и не позволит выбирать. Все казалось в одну секунду, в один жуткий миг изменилось. Хлопали двери, голова кружилась от чувства потери, зачем не удержал, почему позволил сорваться злым словам с языка, рев мотора и Кот унесся на свеем мотоцикле в ночной горд.       Дальше тишина и никакого движения... Сколько длился этот вакуум, черная бесконечность, ожидание чего - что вернется, заплачет, прижмется всем телом, покрывая лицо поцелуями… Грэм почти не помнит кто позвонил, как ехал в машине, как оказался в больнице… Только стоит перед глазами жуткая картина: Кот на каталке, весь мокрый, в крови, глаза закрыты, лицо бледное и такое жестоко-упрямое, как будто он упрекает в чем-то весь мир. Сознание отказывалось верить, что это он.       Говорили врачи, потом полиция, что-то про скользкую дорогу, про крутой поворот — его мотоцикл вынесло на встречную и, стараясь уйти от лобового, он слетел с моста. Десять дней реанимации, потом интенсивка. Грэм отчетливо помнит первый день, когда его пустили к нему в палату. Кот весь переломанный, кажется маленьким, почти прозрачным на огромной больничной кровати на колесиках. Мертвый взгляд на лице никаких эмоций из-за седативных и обезболивающего. Ему так хотелось сжать его маленькое тело в своих руках, отогнать и не подпускать к нему никого. Он слабый, тихий, послушный, любое движение мука. И потянулись дни, недели. Так странно — Кот взрослый и терпеливый мужчина, стойко выносит боль. Холодная мрачность и отстраненность так странно не вяжутся с той солнечной стороной, которую знал прежде Грэм.       „...Снова злишься, мы не виделись несколько дней, ты нарочно меня игнорируешь, я молчу в ответ. Встречаемся и снова грыземся, пытаюсь быть терпеливым, но не понять тебя… продолжаю не постигать, что опять не так, в чем виноват на этот раз. Когда ты спишь или молчишь ты такой хороший, можно просто смотреть и кажется вот она — суть твоя, но нет опять ошибка, обман, вселенная улыбнулась зло и мы снова в клочьях…“