Наркотик, без которого невозможно выжить.

POV Mark

Я считаю, что самое лучше время, встречаемое каждому на пути — это детство. Да, в основном все, что мы тогда делаем забывается. Все наши поступки удаляются из памяти и остаются только самые яркие, значимые в какой-то степени для нас моменты. Только взглянув, на какой-то снимок, где ты сидел на полу с игрушкой, или, подержав в руках ту самую игрушку, мы вспоминаем как придумывали тогда ей свою историю, с каждым разом меняя на интересней, смешней или даже трагичней ее жизнь. Как кувыркали ее по всей комнате или даже мылись с ней. Только в детстве каждый мог побывать врачом, космонавтом или сценаристом. Мы смеялись, жуя песок во рту, мы безбашенно ездили на велосипеде, не волнуясь о будущих травмах, спрашивали обо всем, что вызывало у нас интерес, этим самым заводя родителей в тупик. Тогда мы не знали таких слов, как зависть, предательство, ложь. Все тогда светлей, беззаботней и намного смешней. И эту радость мы делили с друзьями. Теми, кто был согласен совершать все твои бредовые идеи и даже додумывать их. Именно в детстве мы находим родственную душу. Человека, с которым готов пойти в любое путешествие, что в основном и происходит. Мы карабкаемся на маленький холмик, который в воображении является Эверестом. Посещаем битвы сражений. Защищаем безобидных граждан. Целая наша жизнь проходит с ними. Вся наша красочная, а главное, неповторимая жизнь. Но в какой-то момент не только она, но и все кто участвовал в ней, испаряются, уходят, даже не помахав рукой. Они отдаляются от нас с каждым днем на шаг назад, и вскоре мы замечаем, как далеко находимся от нее и сами отворачиваемся. Мы уже идем на пути к взрослой жизни. Забываем мелкие моменты из детства, меняя их на цифры, даты, работу. Перестаем бежать, куда глаза глядят, боясь потеряться и остаться одним. Молчим, хотя в голове множество вопросов, но боимся озвучить их и показаться глупыми. Осторожничаем и опять боимся. Врем, предаем, бросаем. По крайней мере, так произошло у меня. Эта жизнь меня настигла, когда я отвернулся от своего единственного друга детства — Джексона Вана. Моим бывшим соседом и единственным, кто мог рассмешить меня до коликов в животе. Напугать до такой степени, что я потом боялся уснуть. Заставлять делать необдуманные поступки, после которых мне попадало от родителей. А я даже не помню, как расстался с ним. Что послужило нашими ножницами, для нашей длинной ниточки жизни. Этот ответ я получил недавно, когда ездил к родителям за город. Я давно уже переехал от них. Пытался устроить свою личную и самостоятельную жизнь. Поэтому, не видя те места, по которым я бегал раньше с ним, я начал забывать, но… — Марки, а помнишь наших соседей? — накрывая на стол, мама положила возле меня тарелку с супом и то ли, увидев мой непонятный взгляд, то ли, вспомнив сколько лет прошло, пояснила: — У них еще два сына было, с одним из них ты все время бегал и играл, — конечно, в тот же миг я понял о ком говорит мама, но она продолжила, вернувшись за плиту, в своем цветастом фартуке. — Каждый день вы где-нибудь, да и пропадали. Как ни проснешься, а ты уже бежишь к нему, — она посмеялась и, повернувшись, взмахнув своими каштановыми кудряшками, села со мной за стол. — Я помню, мам. Не продолжай, — сказал я, но если она вдруг начинала вспоминать о былых временах, то ее уже было не остановить. Мне кажется, ей просто нравится вновь поглощаться в молодость, когда все было совсем по-другому. Такой уж она была. — Все время приходил на обед, да ужин, а так всегда пропадал на улице. Потом такой уставший приходил, но личико… — дотянувшись до моей щеки, она нежно потрепала ее, из-за чего я сделал недовольное лицо. — Так и сияло после каждого дня. — Да, да, мам. Ты мне что-то другое хотела сказать, — напомнил я ей. — Ах, да, точно! Старший сын-то их женился! — оперевшись локтями о стол, она одной рукой подперла голову. — Такой проказник-мальчик был, а нашел себе невесту. Я-то думала, первый младшенький сосватается, больно он хорошенький, да и интеллигентный был, — с полным ртом супа, я закивал головой. Соглашаясь не с тем, что Джексон (младший сын) должен был жениться первым, а на счет его поведения. Он был необычайно добр ко всем. Всегда помогал бабушке Чхве доносить пакеты домой. Если вдруг опять пропадал кот у соседки, он был первым добровольцем на его поиски. Забирал домой бездомных животных и находил им хозяев. Можно долго перечислять его поступки, поэтому все его знали, как очень хорошего и воспитанного мальчика. — Кстати, я разговаривала с его мамой и узнала, что в честь свадьбы брата, он вернется сегодня из Китая, — в тот же момент я готов был выплеснуть весь суп на стол, такой неожиданной для меня оказалось эта новость. Вот и сама причина нашего расставания. Он уехал. В Гонконг. А нашу последнюю встречу я и не помню. Единственное что всплывает у меня в голове, так это чистый горизонт, голубое небо и черная машина, которая все дальше удаляется от меня. Но, возможно, я всего лишь это придумал. Возможно, перед этим мы обнялись. Сказали друг другу что-то, но я этого не помню, хотя так хочу этого. Почему-то день нашего расставания был для меня важен. Но как бы я не старался, все напрасно. — А во сколько он приезжает? — спросил я маму, которая уже стояла за раковиной и мыла мою тарелку. Она пожала плечами: — Должен к вечеру. Этого было достаточно. Нет, я не собирался примчаться к его дому. Я был не из тех, кто приходит первым, задает вопрос громче всех и не уходит, пока не дождется ответа. Я был не из тех, но кто сказал, что Джексон был такой? Он был полностью моей противоположностью, и я наделся, что так и осталось. Надеялся и ждал. *** Стало уже темнеть, а я так и не уехал, решив переночевать в родном доме. Конечно, это решение не было принято из-за него. А возможно, что и да. Кто его знает? Вдруг, он и правда придет. Я сидел в своей комнате, которая принадлежала раньше совсем другому мальчику. Тому, кто прибегал сюда только поспать и переодеться из запачканной одежды. Тут так же стоит маленький шкаф с моим маленьким гардеробом. Мама так и не выбрасывает эти вещи. Возможно она, как и все остальные матери, хочет оставить их для моих детей. В этом нет нужды, но, сколько бы я это не говорил, мама меня не слушает. Похоже, она меня вообще никогда не слушает. Но я так же не спорю, и просто проводя пальцами по ткани, которая помнила мою нежную кожу, я зарыл дверцы шкафа. Так же здесь стоял письменный стол. Он не был никогда завален тетрадями или учебниками. Зато здесь всегда творились новые рогатки, кораблики из подручных инструментов и другие вещи, название которым даже не было дано, но они приходили мне на ум. После, все мои идеи всегда были показаны Джексону. Помню, он всегда удивлялся моей фантазией и каждый раз восхищался мной, говорил, что хочет быть таким же умным как и я. Интересно, кем он закончил учиться? Где работает сейчас? Эх, я этого никогда не узнаю, если не наберусь сейчас смелости и не пойду к нему. Но что мне сказать? Взяв листок, я быстро сел за стол и набросал некоторые фразы: «Привет.» «Я Марк, твой бывший друг твой сосед.» «Хотел узнать как у тебя дела? Как ты добрался?» «Ты помнишь, как мы с тобой играли, дружили, общались?» — Как мы с тобой расстались? — спросил я вслух, но не успел написать и заново зачеркнуть, как услышал звук бьющихся маленьких камешков по стеклу. Удары были едва слышны, и поначалу мне показалось, что это всего лишь барабанит дождь, но звук то прерывался, то ударялся громче. Удивленно подняв взгляд на окно, я встал и подошел к нему. Внизу, под ветвями деревьев, стоял парень в черной толстовке, в таких же штанах и кроссовках. Из-за одежды он сливался с навалившейся темнотой и если бы не белоснежные волосы, то я вовсе не заметил бы его. Лица я не смог разглядеть, но, возможно, это прозвучит глупо или сопливо, я почувствовал, что это он. Мой друг — Джексон Ван. Тем более, кто бы еще стал кидать камешки в мое окно? Сразу же оторвавшись от окна, я схватил куртку, лежавшая на кровати, и побежал вниз по лестнице. — Мам, я немного прогуляюсь! — крикнув по пути, я не дождался ответа и, распахнув дверь, уже стоял на улице. Вечерний холодок сразу же охватил меня, я быстро надел куртку и пошел к месту, где видел Джексона. Мои окна выходили на другую сторону улицы, поэтому я направился туда. Мое сердце билось бешено, как будто рядом отбивала копытами лошадь, ударяясь эхом в моих ушах. Когда я перебегал улицу, а за поворотом были уже видны мои окна, то я надеялся, что он будет стоять там, дожидаясь меня, но никого не было. Я не мог поверить. Первая моя мысль: он мне показался. Но я не мог до такой степени сойти с ума. Поэтому моей второй догадкой послужила мысль о том, что мы с ним разминулись. Я хотел вновь вернуться к веранде, но тут же чьи-то руки обвили сзади мою талию, мускулистая грудь прижалась к спине, а теплое дыхание накрыло мое ухо. — Бу! — пытался напугать меня он, но я уже не был тем пятилетним ребенком. — Не страшно, — ответил я и, выбравшись из его объятий, повернулся лицом. Возможно ли, описать те чувства, когда я встретился с ним взглядом? Я как будто вновь стал тем маленьких хеном, который каждый раз искал поддержки в этих темных колодцах, но каждый раз захлебывался в них, так же, как сейчас. Оторвавшись от глаз, я разглядел полностью его лицо. Оно ни капельки не изменилось. Все те же губы, нос, гордо поднятый подборок. И хотя черты лица стали более мужественные, в моих глазах он так и оставался тем ребенком. Смеющийся от уха до уха, никогда не плачущий и не бросающий в беде. — Ну, привет, Марки-Пу, — вот и посыпались старые прозвища. Я улыбнулся и смущенно отпустил голову вниз, уткнувшись взглядом в кроссовки. Он дал мне такое имя, когда я обожал смотреть Винни-Пуха. Тогда я каждый день не мог пропустить новую серию, поэтому даже отказывался гулять с ним. Джексон обижался и когда узнал причину, сразу же назвал меня так. Но я тоже не остался в долгу. Конечно, мне пришлось думать дольше, чем он, потому что Джексон ничем толком не увлекался, да и я не был хорош в этом. Поэтому, какие бы я не придумал прозвища, они были больше похвальные, чем обижающие. Однажды, совсем отчаявшись, я спросил маму, какое можно дать прозвище, и тогда она очень мне помогла. — Привет, пельмешек Ван, — гордо подняв взгляд, я увидел улыбку Джексона. — И все же у меня получилось лучше, чем у тебя, — все так же смеясь, сказал он, а я его шутливо толкнул. — И все же я рад слышать его. Мы встретились взглядом, и тогда вся наша совместная жизнь, словно прошла мимо нас. Я хотел его о многом спросить, и чувствовал, что он тоже, но мы молчали, словно все, что было до нас, не имело смысла. Так оно и было. Сейчас мы снова дети. Смотрящие друг другу в глаза и замышляющие что-то. Мы не те взрослые, о которых говорил Маленький Принц, не те, кто интересуется только цифрами. Мы те, кто чувствует сердцем слова, которые не сказаны вслух.  — … помнишь, как я учил тебя кататься на велосипеде? Я помню, что тогда был солнечный и теплый денек. Тебе купили велосипед и даже не спросили, умеешь ли кататься на нем или нет. Тогда ты не побоялся доверить мне свою жизнь и когда я крикнул «езжай!» ты поехал. Твои темные волосы начали развиваться на ветру, и ты все время поворачивался через плечо и радостно смеялся. — … помнишь, как мы потом каждый день носились по парку. Гудели, издавая мотор машины, подрезали друг друга и обгоняли. Я никогда не возникал насчет того, что ты всегда играл не по правилам. — … а наша первая ссора? Вряд ли ты ее забыл. Тогда было Рождество, и ты мне сказал, что ждешь щеночка от Санты. — Скажи родителям, они тебе купят. Ведь они всегда покупают подарки на Рождество, — да, я тогда уже не верил в толстенького дядечку с седой бородой, у которого был список проказников, и он им ни чего не дарил. Вот мы с тобой и начали спорить, есть ли он на свете или нет. Спорили мы не долго, так как вскоре ты сказал «все ровно родители не купят» и с расстроенным личиком пошел домой. Так мы потом и не общались. Пока я не понял, что не стоило тебе говорить такое. Вечером, в канун Рождества, я пришел к вам домой и вручил твоей маме записку и подарок, который придумал сам. Я был так счастлив, при этом так взволнован. Целую ночь сон не шел ко мне, и я начал воображать твою реакцию, когда ты прочитаешь мою записку. Из-за этого-то я проснулся рано, и даже не открыв свои подарки, быстро надел куртку и помчался к тебе, но на крыльце ты уже ждал меня. Когда я остановился рядом, ты радостно улыбнулся и сообщил: — Ко мне приходил Санта, — я сделал удивленное лицо, от чего твоя улыбка превратилась в смех. Ты все понял. Конечно, ведь Санта вряд ли бы написал Рождество через букву «а» и не сделал бы кучу-кучу ошибок в письме. Но как бы там не было, после мы снова стали не разлей вода. Помнишь наши шуточки, игры, замыслы? И главное… — Ты помнишь, как мы расстались? — гуляя по тому самому парку, где прошло наше детство, и наслаждаясь стрекотанием кузнечиков, я, наконец, спросил то, что давно интересовало меня. — Конечно! Разве ты нет? — Нет. Расскажи мне, — попросил я. — Хорошо, — Джексон остановился и, схватив меня за плечи, повернул к себе. — В тот день ты очень-очень сильно плакал. Я посмеялся и покачал головой. — Нет! Такого не может быть. — Но я тебе не вру, — обиженно ответил Джексон и продолжил: — Тогда я сделал это, — он притянул меня к себе и я, сделав шаг вперед, уткнулся холодным носом в его шею. Я чувствовал его партфюм, нотки шампуня и совсем чуть-чуть сладковатый молочный запах. Я был так близко к нему, но почему-то мне этого было мало. Мои пальцы сцепились за его спиной, а голова легла на плечо. Это покажется странным. Но все, что мы делаем в детстве, всегда странное. Зато сейчас мне было так спокойно, тепло и уютно в твоих объятьях, что даже было все равно, как это выглядит. — Потом мы взялись так, — Джексон отодвинул меня и, взяв за руку, сцепился мизинчиками. — И пообещали друг другу, что в следующий раз уедем вместе. Я не забывал об этом обещании на протяжении всех этих лет. Поэтому я пришел сегодня к тебе… Я удивленно и заинтриговано посмотрел на него. Ничего не говоря, я ждал продолжение. И опять же дождался. — Завтра я иду на свадьбу брата, а после уезжаю, — быстро выпалил он, словно сбросил бомбы на землю. — Что? Куда? — так же от меня посыпались вопросы, но в ответ получил лишь легкое пожатие плеч. — Не знаю. Я хотел в США… — Джексон посмотрел на наши все так же взявшейся мизинцы, которые, как мостик, висели между нами. Переплетали нас и соединяли вместе. — Но это будет зависеть от тебя… Ну, так что, ты поедешь со мной? Я шокировано смотрел на него и думал, шутит ли он сейчас или говорит правду. Если шутит, то это было не смешно. Бросить все, что так тщательно строил и уехать невесть куда? Это безумие! — Послушай, — на этот раз Джексон взял меня за обе руки и сжал их так сильно, словно боялся сейчас же потерять меня. Как будто я пущусь в бег или провалюсь сквозь землю. — Я не прошу принять решение прямо сейчас. У тебя есть время подумать до завтра… — Ван видел мое смятение, видел, как я взвешиваю все «за» и «против». — Завтра, в девять часов, я буду ждать тебя в аэропорту. Если ты не приедешь, то я вновь уеду один, но если ты все-таки решишься… Я посмотрел на него, думая, что он продолжит, но его голос стих, растворился в ночной тишине и больше не возвращался, хотя в моей голове звучал вечно. А эта вечность продлилась всю ночь и весь день. Я не переставал думать об этом. Достраивать его предложение, воображать наше путешествие. Это казалось таким реальным, как будто происходило прямо сейчас. Это казалось таким живым и веселым, как тогда… В детстве. Но мы же уже выросли. Нам надо задуматься о будущем. Следовать определенному ритму. Не сворачивать с пути… Но я так желал повернуть назад. Вновь окунуться в эту беззаботность. Просто улыбаться миру, а не пропадать все дни за работой, не приходить домой уставшим и только успевать заварить себе чай, а после валиться на кровать. Гулять только по выходным с друзьями, а в перерывах находить время для чтения, музыки, на себя, в конце концов. Я хочу довериться Джексону, нашей с ним дружбой, тому чувству, которое гуляло с нами вместе вчера, но смогу ли? Смогу ли остановиться и повернуть назад?

The end POV Mark.

Люди заходят и выходят, закрывая и открывая стеклянные двери, на которые, не отрываясь, смотрел Джексон Ван. Он сидел на своем чемодане, в аэропорту, где люди начинали свое путешествие или заканчивали его. Одни тащили за собой сумку с множеством воспоминаний, уже уставшие от перелетов, другие были только в предвкушении от будущей поездки. А Джексон ожидал только одного. Марка Туана. Его друга с ослепительной улыбкой и невероятной внешностью. Того, кого он хотел видеть и днем, и ночью. Того, о ком мечтал не переставая. Скучал и ругал, за свой поступок, самого себя. Но если Марк сейчас же не появится, когда на часах уже 19:59, Джексон возьмет багаж и уйдет. А может, подождет еще пять минут, потом десять, до тех пор, пока самолет не взлетит без двух пассажиров. Он будет ждать, потому что ждал все это время. Он не отступит от своей цели, ведь это Джексон Ван. Тот, кто отказывал всем мальчикам и девочкам, предвкушая сладкий плод, краснеющий за морем. И когда он увидел его, стоящего около окна, понял, почему не мог выбросить из головы. Даже на расстоянии он почувствовал, как тепло разливается по его телу, а сердце колотит с бешеной скоростью. Но Джексон боялся, что он уже забыт. Боялся, что не оказался тем ярким воспоминанием из детства, что ничего не значит для него. И какое было облегчение услышать свое имя с его губ. Но смотря сейчас на часы, Джексон думает, что ошибался. 20:03 — его нет. 20:05 — он один. Минуты сменяют друг друга. 20:20. Нет смысла ждать. Встав, Джексон думает, что не стоило надеяться. Что было глупо так сразу же приехать и думать, что Марк прибежит к нему. «Болван» — единственное слово, крутившееся на его языке. Он берется за ручку чемодана и ступает шаг, но неожиданно за его куртку хватается крепкая рука и заставляет повернуться. Джексон повинуется и застывает. — Прости… — произносит Марк, запыхавшийся от бега. — Забыл дома паспорт, пришлось возвращаться. Джексон слегка заторможено улыбается и, отпуская свой багаж, обнимает Марка. — Я думал ты не придешь, — прошептал он ему на ухо. — Ну, я же обещал, — ответил тот. Джексон отстраняется и спрашивает: — Только из-за этого? — его голос не скрывает разочарование и обиду. Марк лишь пожимает плечами. После, а точнее спустя несколько лет, когда они будут подниматься на Эверест и Джексон будет вопить о том, что если его канат не удержит, то он разобьется, Марк узнает, что младший соврал ему на счет последнего дня, но ему будет уже все ровно. Он будет настолько его любить, что даже не попытается сам свалить Джексона с горы, из-за его лжи… А пока они спешат на самолет. В ожидании их продолжении истории, с красивым узелком ниточки, их оборвавшейся жизни.