Storytime

Когда в костре громко треснула толстая ветка, принесенная минут десять назад Донованом, Штрассер непроизвольно вздрогнул и сжался всем телом, обняв колени и уткнувшись в них лицом. Скалли, сидевший рядом с ним на своем рюкзаке, набитом чем-то мягким, осторожно похлопал немца по плечу. – Все в порядке, – заверил он друга, когда тот перестал дрожать от напряжения. Не поднимая головы, Штрассер кивнул. Никто уже не удивлялся его реакции на громкие и внезапные звуки. Мастерсон или Донован были готовы в любой момент скрутить бывшего вермахтовца, если тот вдруг решит, что его окружают одни лишь злые Иваны. Такое уже случалось пару раз, – но, к счастью, обошлось без травм. Сидевшая напротив Ана с размаху хлопнула себя по шее. На не самых чистых пальцах остался расплющенный трупик комара, из размозженного брюшка которого парой капель стекла кровь девушки. – Эй, Хайато, – недовольным тоном обратилась в темноту девушка, обернувшись, – сп’гей от кома’гов еще есть? – Конечно, – отозвалась шуршащая тканью, листвой и сверчками тьма, и через несколько секунд Ана поймала брошенный в ее сторону баллончик. – Мерси! – тут же воскликнула девушка, с довольным выражением лица начав распылять резко пахнущее содержимое баллончика. – Да ну тебя, женщина, – сразу отмахнулся от Аны Йегерхорн, уже минут пять как усердно пытающийся собрать свои грязные космы в хвост. Не прошло и нескольких секунд, и швед начал чихать в густую бороду. – Будь здоров, – проворчал Альбертс. Преподобный сидел в отдалении, под деревом. На его коленях лежал старенький, видавший виды томик с пожелтевшими от времени страницами. На лоб старик надвинул свою потертую фетровую шляпу, и его глаз не было видно. Большую часть времени, когда он не вздыхал грустно и шумно или не листал страницы, казалось, что он спит. – Ага, – несколько сипло отозвался Йегерхорн, недовольно утирая нос предплечьем, покрытым начавшими выцветать татуировками. С другой стороны от Штрассера сел Мастерсон. В руке он держал свою флягу, в которой явно плескалось что-то крепкое. Вытянув к огню ноги, британец сделал несколько глотков, а потом протянул флягу Брайару, который только-только начал усаживаться рядом, положив на землю свой бронежилет. Констебль с радостью принял ее. Мистер Фостер протиснулся между Йегерхорном и Скалли. Дрожащими, покрытыми мелкими, полузажившими царапинами пальцами он держал свой старенький противогаз, – черт его знает, защищал ли он хоть от чего-нибудь, никто никогда не видел, как англичанин меняет фильтрующую коробку. Во всяком случае, газовым атакам наемники подвергались редко, да и то обычно никто не рисковал оставаться в ядовитом облаке. Мистер Фостер, казалось, сам не знал, защищает его противогаз или нет. – Иди к нам, Донован! – крикнула в темноту Ана, от которой теперь несло как от свежей простыни из химчистки. К легкому неудовольствию девушки, к костру подошел Танака, а француженка его хоть и уважала, но не любила вообще никоим образом. Все дело было в дурацкой напыщенной манере японца. Особенно Ану коробило, когда он, давая кому-то денег, говорил: «Купи себе женщину». Хотелось каждый раз надавать ему по грязной шее. Танака разместился между Аной и Брайаром. Для Донована, увы, места в их тесном круге не оставалось. Американец, впрочем, все равно устроился, но недалеко от Альбертса, которого ни тьма, ни предстоящий холод не пугали совершенно. – Блин, – Скалли привычным движением похлопал себя по карманам на рваных джинсах и толстовке, словно пытаясь что-то найти, – начало августа, а холодно, как в октябре, – и нидерландец с размаху хлопнул себя по левому бедру, на котором он заметил парочку комаров. – Подвинься ближе к огню, – предложил Штрассер, которого от костра отделяли считанные сантиметры. Его, видимо, не пугали возможные ожоги. – Не… Спасибо, – Скалли поежился. Не прошло и минуты, и он снова открыл рот: – А давайте поговорим, – предложил бывший диджей, все же придвинувшись к костру на пару сантиметров. Никто не ответил. Лишь Йегерхорн, хлопнувший себя по предплечью, ругнулся на шведском языке. Ана, цветущая и пахнущая, протянула ему баллончик, но мужчина лишь отмахнулся. – Настоящим мужикам не нужна химия, – пояснил он, отросшими, не самыми чистыми ногтями шкрябая по начавшей воспаляться после укуса коже. Ана лишь хмыкнула. – Будешь отпугивать их своим запахом, да? – несколько надменно спросил мистер Фостер, самый брезгливый человек среди них. – Ага, – беззлобно ответив, Йегерхорн кивнул. – Давайте поговорим, – уже громче повторил Скалли. Его плеер разрядился еще несколько часов назад. С одной стороны – неприятная проблема. С другой – вот Штрассер, например, вообще не понимал, в чем радость затыкания ушей наушниками. Нидерландцу даже как-то не хотелось ныть, когда немец был рядом. – Давайте, – отозвался запоздало Брайар, отчаянно чешущий затылок. – Мы с вами вместе не с самого начала… – Скалли замялся и задумчивым взглядом окинул, казалось, взаправду задремавшего под деревом Альбертса. – В общем, давайте рассказывать, что было самым страшным в вашей жизни. Начнем с, – он повысил голос, – вас, преподобный! Альбертс, услышав его, встрепенулся. – А? – несколько хрипло отозвался он. – Чего? – Вам там не холодно? – заботливо поинтересовалась Ана, повернувшись к нему. – Нет, – старик поправил свою шляпу и снова сдвинул ее на лоб. – Спасибо. – Расскажите нам, – попросил Скалли, оживившись. – О чем? – подавив в себе зевок, спросил Альбертс. – О самом страшном событии, произошедшем с вами после прорыва, – терпеливо пояснил парень. – А, ну, это несложно, – пробормотал Альбертс. – Рядом с моей церковью был паб. Ну, как, рядом, через квартал. Ну, когда все это началось, он закрылся. Вот и вся беда. Ничего страшнее ни до, ни после со мной не происходило. Мастерсон заржал, а Брайар усмехнулся в кулак. Эти двое знали, где раньше обитал шотландский священник, и действительно, когда они нашли его, он опасался не за себя и даже не за свою паству, а за чертов околоирландский паб. Дошло до того, что он хотел ворваться в запертое заведение и стащить пару бутылок, но констебль вовремя его отговорил. – Все? – спросил Альбертс, зевнув в кулак. – Угу, – недовольно буркнул Скалли, которого такая история явно не устроила. – Спокойной ночи тогда. – И вам, п’геподобный! – счастливым тоном пожелала ему Ана, миролюбиво улыбнувшись. Закутавшись плотнее в свой клетчатый шарфик, девушка подвинулась ближе к огню. Что-то треснуло, опять поежился Штрассер, а в небо взвились десятки искр. Хорошо было то, что в лесу не было ветра, и огонь нормально горел. С другой стороны, из-за штиля теперь вокруг тучами летали комары. Зато не шипели в кронах деревьев краулеры, обосновавшие свой улей в паре километров отсюда. От очищающего пламени из огнемета Альбертса их спас лишь страх шотландца перед лесным пожаром. – А ты, Донован? – спросил мистер Фостер, повернувшись к афроамериканцу, который уже разлегся на своем спальнике. – Что-то страшное происходило? – М? – отозвался тот. – Да. Когда на меня с ножом накинулась наша маленькая Эльза, обзывая меня не самыми хорошими словами. Слышь, Эльза? – Донован приподнялся на локте. – Я все помню. Скалли нахмурился. Он помнил, как Штрассер, от страха и непонимания впавший в ярость, попытался накинуться на Донована. Его тогда подвели ослабшие за семьдесят лет ноги, и ему помешал Мастерсон, который смог повалить эту немецкую тушу на пол. Позже Штрассер извинялся и с неподдельным ужасом в голосе рассказывал о том, что до сих пор слышит, как кричат его товарищи из вермахта. Донован, судя по всему, его все еще не простил. – Эльза? – переспросил немец, отняв голову от коленей. – Почему Эльза?.. Йегерхорн захихикал в бороду так, словно бы закашлялся. Впрочем, получив ощутимый удар от Аны кулаком по плечу, швед затих. – И-извините, – выдавил он из себя, изо всех сил пытаясь сдержаться. При этом при взгляде на его не скрытую под бородой часть лица казалось, будто бы он мучается от резкой боли в животе. – Нет, серьезно, – продолжил Штрассер недоуменно. – Он уже и до этого называл меня Эльзой. Почему?.. – Давай мы потом тебе расскажем, – Мастерсон дружелюбно положил ладонь на плечо немца. – Это все, Донован? – обратился он к американцу. – Больше ты ни о чем рассказывать не будешь? – Нет, – Донован снова лег. – Зедов я не боюсь. В отличие от немцев с посттравматическим. Штрассер побагровел. Или, возможно, так лишь казалось в свете огня. Не очень аккуратный, относительно свежий шрам, рассекающий его лоб, левые бровь, скулу и щеку, теперь выделялся. Немец, впрочем, тут же прикрыл его рукой. – А ты, Фости? – прервал молчание Скалли, который задней мыслью уже начал жалеть о начавшейся беседе. – А я?.. – англичанин поднял с земли сухую веточку и сунул ее конец в огонь. – А что я? Мне было страшно до чертиков всего два раза, – он, задумавшись, нахмурился. – Сначала, когда мы с моей женой разделились незадолго до… Э-э… До сообщения этой, как ее там… Ну, этой самой, которая дочка Кевина. Да. – И где твоя жена сейчас? – отстраненно спросил Танака, который, казалось, только сейчас прислушался к разговору. – Она… – мистер Фостер вздохнул. – Где-то во Франции. Да. Ошивается там с группой военных, – он достал веточку из огня, чтобы оценить результат. Скалли фыркнул. Он прекрасно помнил миссис Фостер, которая орала громче всех и обожала давать приказы. Даже Мастерсон ходил перед ней по струнке. Бой-баба, а не английская леди-аристократка в седьмом поколении. Иногда даже казалось, что мистер Фостер просто обратился в «Горизонт», и его клонировали, поменяв одну хромосому, из-за чего клон получился женщиной. Неудивительно было то, что они сошлись. – А потом… – задумчиво продолжал мистер Фостер, откинув почерневшую ветку. – А потом моя кредитка упала в унитаз, и вот тогда мне тоже было страшно. Мастерсон, представив себе брезгливого мистера Фостера, сидящего у фарфорового друга и по плечо опустившего в него руку, заржал снова. Брайар глуповато улыбнулся, а Ана оскалилась. – На редкость меркантильная вы личность, Фостер, – констатировал угрюмо Танака, отряхивая штанину. – Зато кредитка-то, вот она, здесь, – мистер Фостер с довольным выражением лица похлопал себя по нагрудному карману кожанки. Скалли прыснул. Со стороны его английского друга этот поступок был весьма самоотверженным, обычно он любил заставлять остальных заниматься всякими грязными – во всех смыслах – делами. Парень бы даже похлопал за такое. Чем он, в принципе, и занялся, заметив, как на тыльную сторону его левой кисти сел комар. – Давай, япошка, – вдруг обратился к Танаке Йегерхорн, на забитых предплечьях которого мирно сосуществовало уже как минимум три надоедливых самки надоедливого насекомого. – Твоя очередь. – Я думал, мы идем по кругу, – изрек Хайато, поднимая взгляд на шведа, – но ладно. Страшнее всего мне было тогда, когда закрыли нашу киностудию. Ана, не выдержав, громко фыркнула. – Ага! – воскликнула она, перебив японца. – Этот гадюшник, кото’гый ‘аз в год выдает оче’гедной говяный боевик про японскую мафию во Ф’ганции, да? Жалость-то какая! Танака, поджав губы, смерил ее равнодушным взглядом. – Тогда зеды еще не добрались до Парижа, – продолжил он, не моргая и не отводя взгляд от девушки, – но уже были новости о том, что Британия вот-вот падет. Кризис нарастал, местное отделение «Горизонта» стали регулярно закидывать всем, начиная камнями и заканчивая коктейлями Молотова. В туннеле под Ла-Маншем поезд сошел с рельс из-за того, что рельсы оказались деформированы, и это значило, что до прорыва зедов на материк осталось всего ничего. И когда объявили о том, что где-то на севере Франции был найден первый «голый, бесполый зед, который постоянно плакал», нашу студию закрыли, сказав, что деньги теперь должны идти в нашу армию. Я потерял работу, я потерял квартиру, и около недели жил на станции метро, пока не решил, что надо идти в наемники. Город пустел, а я слонялся по подземке, и однажды я увидел, как из вентиляции ползут они. Краулеры, то есть, – пояснил Танака. – Тогда я понял, что уже все. Киностудия не откроется снова, а я умру или от голода, или от лап этих тварей. – Да лучше бы она и не от’гывалась снова, – пробормотала Ана недовольно, отвернувшись. Танака прищурился и вдруг с размаху заехал своей ладонью в перчатке по бритому виску девушки. Ойкнув, француженка завалилась на Йегерхорна, который неприятно заржал, услышав картавую ругань. – Какого че’гта? – спросила злобно Ана, смерив Танаку полным ненависти взглядом. – У тебя на голове сидел комар, – спокойно пояснил японец. – Правда. Вырвавшись из внезапных объятий шведа, Ана выпрямилась и начала отряхиваться. Проведя ладонью по пострадавшему виску, она действительно обнаружила там воспаленный укус. – М-да, – пробормотала она. – И п’гавда… – Кто следующий рассказывает? – вдруг спросил еще не спящий Донован несколько приглушенно. – Давайте, я, – вызвался констебль Брайар. – Страшнее всего мне было еще в Британии, когда мы отправились на помощь к этой девчонке, как ее там… Рейчел, кажется. – Да ла-адно! – воскликнул Йегерхорн. – Девчонка страшная была, да? – Не-а, – вместо Брайара ответил Мастерсон. – Девчонка была нормальная. Страшно было тогда, когда мы решили перегрузить реактор. Она-то что, ей нормально… Э-э, извини, приятель, – он виновато улыбнулся и перевел взгляд на констебля. – Ничего, – тот кивнул. – Она сидела в своей запертой комнатушке, в полнейшей безопасности, а мы бегали рядом с реактором, который из-за перегруза стал нагреваться. В итоге я чуть не вырубился от духоты. Мастерсон утверждающе кивал. – А чего страшного-то? – спросил Донован тихо. – А то, что в этом комплексе, в который девчонка нас позвала, производились патриархи, – спокойно ответил Брайар. – О-о-о! – завыла Ана. – Ужас! Ненавижу пат’гиа’гхов! Йегерхорн захихикал, когда она произнесла последнее слово. – Патриархи – но не те, которых видели вы, – влез Мастерсон. – Те, старые, они были… Ну, более похожи на человека, что ли… Извини, продолжай. – Спасибо, – Брайар кивнул. – В общем, их там было двое. Два. Патриарха. И реактор, который вот-вот рванул бы. Страшнее этого больше ничего не было, как по мне. Я все, – и он приложился к фляге Мастерсона. – А я, пожалуй, соглашусь с ним, – добавил тот. – В моей жизни… – Нет, подожди, – вдруг снова подал голос констебль, жестом останавливая его. – Есть кое-что, чего я боюсь до сих пор. Мастерсон замялся. До него первым делом дошло, что имел в виду Брайар. Было что-то, что не давало его другу спать спокойно уже несколько месяцев как. – Софи, – выдал Брайар, почти что незаметно в неверном свете огня побледнев. Мастерсон кивнул. Он знал. – Она все еще где-то там, – сказал бывший лейтенант тихо, глядя на констебля полным сочувствия взглядом. – Ты ее найдешь. Обязательно. – Конечно, – несколько неуверенно промямлил Брайар, всучив флягу ее владельцу. Должно быть, он сам уже не верил в это. Шансов того, что Софи, которую британец в последний раз видел в первый день прорыва, еще жива, было мало. Конечно, Мастерсон не стал бы говорить об этом. Будь он на месте Брайара, он бы и думать о ее смерти не желал. Но иногда, он был уверен, в голове констебля могла промелькнуть мысль о том, что уже нет смысла в ее поисках. – Наверное, сидит где-нибудь в безопасном месте и ждет тебя, – вдруг робко включился в разговор Скалли. Брайар, грустно улыбнувшись, кивнул. – Должно быть, все так и есть, – совсем уже неуверенно пробормотал он. Вздохнув, констебль сказал: – Я, пожалуй, все. Билл, – он повернулся к Мастерсону, – о чем ты хотел рассказать? Мастерсон наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Два патриарха, гудящий реактор, визжащая аварийная сирена, высокая температура. Осознание того, что они опять упустили Кламели… – Я вынужден согласиться с тобой, – начал он. – В моей жизни после прорыва тоже не было ничего хуже того комплекса. Хотя… – Мастерсон задумался. – Когда я впервые встретил Вольтера, я пересрал. Нет, серьезно. Я почему-то сначала принял его за наемника… – Действительно, почему-то, – Ана хмыкнула. – Полуголого гнилого немца, кото’гому лет сто, ты п’гинял за наемника. Это… Ну, ст’ганно. – Но даже это не сравнится с двумя патриархами одновременно, – Мастерсон смерил девушку укоризненным взглядом. – Я тоже все. – Моя очередь! – воскликнул Йегерхорн, стоило Ане открыть рот. – Я мужик и не боюсь ничего. Хотя, когда я думаю о том, как, – он покосился на француженку хитрым взглядом, – красивые лягушатницы спят в гордом одиночестве по ночам, мне становится страшно… – и он самодовольно усмехнулся. Ана поджала покрытые темно-синей помадой губы и едва заметно зарделась. – Прояви уважение, а? – вдруг подал голос Штрассер. – Думаешь, нам приятно такое слушать? – Эльза, завали хлебальник, – резко отозвался Йегерхорн. – Пожалуйста. Штрассер насупился. – Хватит называть меня Эльзой! – рявкнул он, побагровев. – Тише! – воскликнул Скалли. – Давайте оставим разборки на потом. Спасибо. Остен, это все? – он робко посмотрел на шведа. – Да, – Йегерхорн, поглаживая бороду, кивнул. – Я все сказал. – Так. Ну, теперь я, – пробормотал нидерландец. – Мне было страшно тогда, когда Ганс пырнул меня своими «штурмгеверами». Помните, да? Тогда еще чуть ли не пришлось кишки обратно в живот пихать, – он посмотрел на несколько швов на своей безразмерной толстовке. – Ненавижу Ганса… – запустив руку под ткань, Скалли нащупал грубые шрамы. – И клонов его ненавижу, и зедов ненавижу, и «Горизонт» тоже пусть катится. – Было страшно, – мистер Фостер кивнул. – Я боялся, что ты не доживешь до эвакуации, – он положил руку на плечо друга. – Как бы мы тогда без тебя, а? Никак. Скалли вздохнул. – Да, – пробормотал он, – наверное, никак. Ну, ладно, это прошло, и больше я ничего не боюсь. Кроме, эм, Ганса, – он несколько робко улыбнулся. – И еще скрейк или флэшпаунд… Повезло мне, всегда успевал от них убежать. Давай, немчура, – парень ткнул Штрассера в плечо, – рассказывай. Немец вздрогнул. – Ну… – замялся он, глядя в пламя. – Я даже не знаю… – Напомню, что рассказывать надо о том, что было после твоей разморозки, Эльза, – влез Йегерхорн. – Про Сталинград никто слушать не хочет, лады? – Я знаю! – воскликнул Штрассер. – Я и не собирался ничего про то время рассказывать. Ну… – он задумался. – Наверное, это, – он указал на черную повязку, скрывающую левый глаз. – Когда Ганс догнал меня и.. Снова затрещало дерево в костре, и бедный Штрассер, побледнев, в ужасе сжался. Где-то с полминуты он сидел, обняв колени и дрожа всем телом. – Извините, – прошептал мужчина, более или менее успокоившись. – Кажется, я наврал. Мне дико страшно каждый раз, когда я слышу что-то громкое и внезапное. – Бедняжка, – нежным тоном пролепетала Ана. – Надо было его психологу отдать, – сделал вывод Йегерхорн. – Вдруг опять треснет, и он задушит меня, обозвав Иваном? – О, mein lieber Freund, мне не нужен триггер для этого, – тихо пробормотал Штрассер, перестав обнимать колени. – Чего сказал?! – разозлился швед и даже приготовился вставать и идти бить морду бывшему вермахтовцу. – Ничего, – совершенно несчастно сказал Штрассер. – Извините. Мастерсон протянул ему уже почти что опустевшую флягу, и немец, пробормотав «dankeschön», дрожащими руками взял ее. Чудом не уронив ее в костер, он двумя глотками выпил остатки содержимого и вернул флягу владельцу. – Осталась Ана, – сказал мистер Фостер, и тринадцать глаз сидевших вокруг костра устремились на девушку. – А, ну… – она будто бы скромничала. – Вы помните. Тогда, в подземке. Не успела убежать от хаска и… – Ана красноречиво поморщилась и указала пальцем на уже загрубевший шрам от ожога на правой щеке и стороне шеи. – Когда Антон, – она бросила полный нежности взгляд на немца, – пе’гвым сказал мне, что стало с моим лицом, мне стало очень ст’гашно. – Все с твоим лицом в полном порядке, – заверил ее Штрассер слабым голосом. – Оно прекрасно. – Подкаблучник! – рявкнул Йегерхорн. – Я лежала там, в углу, – продолжала Ана, смерив шведа недовольным взглядом, – по стенам ползали та’гаканы, пахло неприятно еще… И п’гавая часть моего тела просто пылала. Я думала, что все кончено. Если я выживу, то останусь у’годиной до конца жизни… А потом, – девушка грустно улыбнулась, – Шт’гассе’г сооб’газил, что нужно делать. Я лежу почти что без сознания, к’гичу и плачу, а он об’габатывает мои ожоги. Честно, тогда мне тоже было не по себе. Ты же, в’годе, был п’гостым солдатом, откуда тебе знать, что нужно делать в таких случаях? – Ну, – замялся Штрассер, – я успел понабраться опыта, так сказать… Всякое происходило, и мне доводилось не раз помогать медикам. Хотя признаю, медсестра из меня, ну… Так себе. Мягко говоря. – Я бы впала в панику, – продолжила Ана. – Ты понимаешь, каково мне было, да? Штрассер кивнул. – Я ни ‘азу не поблагода’гила тебя, да?.. – Это не нужно… – но Ана перебила его. – Спасибо, – и она добродушно улыбнулась. Немец едва заметно улыбнулся ей в ответ. Йегерхорн, которого не устраивало то, сколько внимание уделено Штрассеру, сначала сцепил руки перед грудью, словно обнимая кого-то, а потом высунул язык и начал им размахивать, пытаясь изобразить всякие непотребства. – В общем, да, – посерьезнела Ана. – Это все. Хуже этого момента не было и, надеюсь, не будет. Кроны деревьев почти что скрыли от них далекую вспышку молнии. Когда по лесу пронесся громкий треск, Штрассер, опять обняв колени, напрягся всем телом, но уже не дрожал. – Кажется, дождь начинается, – пробормотал мистер Фостер, задирая голову. – А у нас ни палатки, ни тента. Всегда мечтал спать в лесу под дождем. Кто остается сидеть на ночь? – Я могу, – вяло отозвался Штрассер. – А ты нас не передушишь? – недоверчиво поинтересовался Йегерхорн, поднимаясь и начав отряхивать задницу. – Их – нет, тебя – может быть, – уклончиво ответил немец. Отодвинувшись от костра, он извлек из кармана на своей портупее мятую пачку сигарет. Зажигалки, конечно, не было, и он поднес одну сигарету к огню. К моменту, когда окурок полетел в костер, все успели разойтись и занять свои спальники. Все, кроме Аны, которая постелила свой рядом с немцем и теперь восседала на нем, явно не решаясь что-то сказать. – Зайчик, – отстраненно пробормотала она, проводя кончиками пальцев по своему ирокезу. – Э? – не понял Штрассер, которого голос девушки вывел из ступора. – Зайчик, – повторила Ана уже мягче. – Ты меня тогда назвал зайчиком, – она повернулась к мужчине. – Э… – Штрассер не знал, что ответить. – Ну да, назвал. А что? Это было обидно? – Нет, – Ана улыбнулась. – Это было неожиданно. Ну… – она потянулась к немцу и едва ощутимо прижалась губами к его заросшей щеке на секунду. – Спокойной тебе ночи. Мужчина, снова впавший в ступор, смог лишь кивнуть. Где-то раздался гром, но, как ни странно, Штрассер не услышал его. Опомнился он лишь тогда, когда на его макушку упала холодная капля. – Вот же… – пробормотал он шепотом, неловко пытаясь расстегнуть пуговицы на своем кителе. Впрочем, подумав, Штрассер не стал накрываться им с головой. Вместо этого он накрыл им француженку. Напоследок он нежно погладил ее по бритому виску. Он сидел так перед костром, сгорбившись, всю ночь, а утром он не смог разогнуться из-за заболевшей спины.