На кровавых рассветах

Нью-Йорк Таймс

«По какой причине однояйцевые близнецы спрыгнули с высотки Шайенна в штате Вайоминг?»       Как стало известно минувшей ночью, двое семнадцатилетних мальчиков-близнецов спрыгнули с многоэтажки Шайенна. По словам очевидцев, всё выглядело сумбурно — никто толком не смог понять истинную причину самоубийства. Мы попытались взять интервью у родственников погибших, но, к сожалению, ничего вразумительного нам узнать так и не удалось. По данной теме у нас развилось два предположения. Первое: близнецов на протяжении долгого времени «выживали» из школьного коллектива и всячески изводили. Второе: близнецы намеренно спланировали данное мероприятие, цель которого — любой ценой лишить себя жизни вне зависимости от мнения и реакции родных, близких и друзей. Возможно, на это повлияли пресыщенность, усталость или отсутствие цели и интереса к жизни, боязнь наказания, подражательное самоубийство, аутинг* (что не исключается) и другое. Мы склоняемся ко второму предположению, но до полного выяснения точно утверждать ничего не можем. Как только станет известно намного больше, мы тут же оповестим вас. Все новости нашумевшей недели вы сможете узнать на официальном сайте или в нашей газете на прилавках магазинов.

***

      Темнота нависла над Шайенном, погружая город в полумрак. Уже давно перевалило за полночь, а улицы города полностью опустели. Стоит сонная тишина. Лёгкий ночной ветерок колышет кромки деревьев, вывески на магазинах и поднимает лежащую на земле пыль. Совсем вдалеке, на востоке, можно заметить небольшое просветление. Приближается утро, застилающее прохладой землю. Вся природа замирает, словно готовится к великолепному чуду или большой беде.       Молодая пара — довольно рослый мужчина с пиджаком наперевес и миниатюрная женщина в красном коктейльном платье, — скорее веселая, чем буйная, — медленно, но верно продвигается вдоль по улице, слегка пошатываясь. Мужчина беззаботно подшучивает над своей спутницей, а та хохочет от переизбытка алкоголя. И, казалось бы, ничто не сможет испортить такую прекрасную летнюю ночь, перетекающую в утро. Но всё далеко не так хорошо…       Пройдя пару кварталов, мужчина останавливается около подъезда одного из многоэтажных домов, открывая дверь перед дамой и жестом приглашая войти. Та тепло улыбается ему и исчезает в поглощающей темноте подъезда. Он следует за ней, отмечая про себя, что вечер, проведённый в компании друзей, был великолепен.       Щелчок. Женщина отворяет дверь квартиры, проходя вглубь комнаты на цыпочках. Она останавливается у окна, волнительно представляя, как расскажет сыновьям обо всём, что произошло за сегодняшний вечер, ведь они с мужем так давно никуда не ходили отдыхать.       Массивные, но такие родные и нежные руки обвивают талию женщины, слегка поглаживая пальцами живот. Голова мужчины мирно покоится на плече жены, а взор его обращен в то же окно. Вид не такой уж и потрясающий или завораживающий — всего лишь выход во двор с детской площадкой и порослью кизила и вяза, — но за последние восемнадцать лет он стал очень родным.       — Пойду гляну, как там мальчики. — Она разворачивается и проводит ладонью по щеке мужа.       — Конечно, — охотно соглашается он и идёт к дивану, попутно включая телевизор на минимальную громкость.       Тихо ступая по паркету на носочках, женщина осторожно подходит к комнате сыновей и слегка приоткрывает дверь. Та чуть слышно скрипит, а из комнаты доносится шёпот. Любопытство берёт верх, и она открывает дверь полностью, заходя в спальню. Увиденное повергает женщину в шок: два голых брата лежат в постели, обнимая друг друга. Приступ паники медленно подползает к разуму, а застывшие тела сыновей приковывают ноги к полу. Ужас, отразившийся на её лице, не укрывается от их глаз, отчего Руди отчаянно шепчет:       — Мам…       Мать качает головой, закрывая глаза руками. В голове вертится лишь один вопрос: «За что?»       Парни переглядываются, понимая, как облажались. Руди бьёт мелкая дрожь, и он прижимается к брату. Эйден хватает его руку под одеялом, сжимая до побелевших костяшек. Он шепчет ему что-то вроде «Всё будет хорошо», но прекрасно понимает, что ничего хорошего уже не будет. Всё кончено.       Мать медленно разворачивается и выходит, тихонько закрывая за собой дверь. Около минуты она стоит, размышляя, что делать дальше и как быть, но не в силах с этим справиться в одиночку, идёт в зал. Муж сидит на диване, улыбаясь какой-то ночной передаче. Он замечает её не сразу, а когда оборачивается, тут же спрашивает:       — Милая, что случилось? — с ноткой волнения.       Она молчит, разглядывая собственные дрожащие руки.       — Всё… хорошо, Робин… — Женщина вопреки всем своим чувствам поднимает голову и смотрит на мужа покрасневшими от непролитых слёз глазами. Сейчас в ней борется два человека: один хочет всё рассказать, а другой — промолчать и забыть это как страшный сон.       Она садится рядом с мужем на диван и начинает разглаживать подол платья вспотевшими руками. Ей кажется, что мир рухнул. Безусловно, она их любит, это же её дети, но…       — Дженнифер, объясни. — Робин совсем не понимает происходящего, и всё, что ему остаётся, — ждать ответа жены.       Дженнифер продолжает молча смотреть на собственные колени, не в силах признаться мужу, что застукала близнецов в постели. Она боится представить, что произойдёт, узнай Робин об этом.       — Перестань играть в молчанку, Дженни! — кипятится Роб, сжимая кулаки.       Ответа по-прежнему нет. Тогда он вскакивает с места и несётся в комнату сыновей, чтобы узнать у них, в чём же всё-таки дело. Но стоит ему ворваться в комнату, как все застывают в немой картине. Взгляд Робина блуждает по всем атрибутам мебели, замечая только одну расправленную кровать и двух парней: Эйден в джинсах и футболке, а на Руди только брюки. И всё бы ничего, но на шее последнего красуется смачный засос. Мужчина прожигает взглядом синяк, соединяя все фрагменты данной ситуации воедино, и постепенно до него начинает доходить невозможное, а когда это происходит, он срывается, словно с цепи, и кричит:       — Что тут происходит?!       На лбу Роба выступает вена, а на скулах ходят желваки. Мысли беспорядочно бегают в голове, представляя самое ужасное, что может только быть. Сложно сказать, какие чувства одолевают мужчину, но то, что он чертовски зол, и дураку понятно.       Парни продолжают стоять, не шелохнувшись. Разве что положение Руди слегка меняется: он прикрывает синяк левой рукой, а правую сжимает в кулаке. И всё, что сейчас вертится у него в голове, — это как всё исправить или в какую дыру провалиться, чтобы гнев отца не обрушился ни на него, ни на брата. Эйден же всеми силами пытается придумать план мирного договора, а ещё лучше — побег навсегда. В отличие от мелкого, он понимает, что, скорее всего, их заставят сделать что-то со своей любовью или, что ещё хуже, разлучат.       — Что вы молчите, как воды в рот набрали? Мне что, ещё раз повторить вопрос? Или вы соизволите всё-таки поставить меня в известность? Я не намерен повторять дважды! Это понятно? — грубый голос разносится по комнате раскатистым громом, заставляя поёжиться Руди, но не Эйдена.       Эйден — своеобразный сорвиголова; безрассудный, полностью готовый идти по головам, лишь бы добиться своего и не предстать перед обществом в роли жертвы. А вот малыш Руди полная противоположность — совершенно неконфликтный и рассудительный парень. Прежде чем что-то сделать, думает с десяток раз и только потом решается. Но в обществе любимого Эйдена разумность не всегда работает, к сожалению.       — Что ты хочешь услышать? Что? Что мы трахаемся? Да пожалуйста: мы трахаемся! — идёт в наступление Эйден. Сейчас Руди хочется подойти ближе и взять брата за руку, поддержать, оказаться под защитой, но тело слушаться совершенно не желает, только левая рука отчего-то горит, вызывая диссонанс.       — Перестань паясничать, Эйден! По-твоему это смешно? — пуще прежнего разгорается отец, жестикулируя руками. На секунду он словно забывается и ударяет рукой о дверь, а та громко захлопывается, разнося шум по квартире.       Дженнифер подскакивает с дивана, ошарашена глядя в сторону спальни мальчиков. В голове что-то щёлкает, наверное, срабатывает материнский инстинкт, и она несётся к детям что есть мочи. Вбегая в комнату, она видит разъярённое лицо мужа, растерянность Руди и невозмутимость Эйдана. От одной мысли, что Робин всё понял, становится дурно. Неожиданно появляются рвотные позывы, а тело пробивает дрожью. Не в силах совладеть с собой, Дженнифер заходится плачем, горько утирая слёзы руками, чтобы не казаться слабой.       — Рыдает! — злобно выдает Робин. — Что ты льёшь слёзы? Сама виновата, что воспитала таких детей, — он намеренно выделяет интонацией слово «таких», задевая жену за живое. Сам он знает, что не уделял должного внимания детям из-за работы, и вот чем всё аукнулось!       — Что ты несёшь? — уже не контролируя себя, женщина рыдает навзрыд. — Кто же тебе не давал воспитывать их так, как тебе хотелось? Я что, запрещала? Скажи мне, Робин! Запрещала?       Мужчина кривит лицо, переводя взгляд на сыновей, которые стоят плечом к плечу. На Руди надета футболка, которой до этого не было, но синяк видно хорошо. Отец смотрит на синюшный след и усмехается, скрипя зубами, а затем злобно выплёвывает в адрес жены:       — Эти… — он слегка теряется, но потом со стержнем в голосе говорит: — Они мне больше не сыновья!       Выражение лица Эйдена тут же меняется, вся решительность и невозмутимость исчезают, и на первый план проступает горькое отчаяние. Руди замечает перемену брата как по щелчку и, не обращая никакого внимания на родителей, берет его за руку, пытаясь поддержать. У него самого сейчас не самые приятные чувства, но кто-то должен быть сильным. И на сей раз это не Эйден… Но несмотря на все свои чувства, он натягивает маску безразличия, не позволяя отцу и матери понять его.       Робин снова обращает внимание на детей, прекрасно замечая сцепленные руки. Он оборачивается на жену, испепеляя взглядом и как бы говоря «Ну, ты видишь, что они творят?». Но Дженнифер абсолютно плевать. Они будут её детьми в любом случае, даже если один из них вдруг сменит пол. Всё это совершенно неважно, ведь Руди и Эйден часть её жизни, нет, они и есть вся её жизнь. Без них не быть ей счастливой, всё померкнет и станет ненужным.       Слова Робина задевают её намного сильнее, чем может показаться на самом деле. Такое простить, увы, нельзя. Признать, что собственные дети тебе не нужны, — низко. Но это личный выбор каждого, и Роб свой сделал.       — Не смейте в моём доме трогать друг друга! Вы отвратительны! — злобно выплёвывает мужчина, хмурясь и сжимая кулаки.       Всего лишь минуту стоит гробовая тишина, которая, кажется, вот-вот снесёт крышу с петель, а потом неожиданно для всех и даже для него самого раздаётся звонкий голос Руди на всю комнату в неистовом гневе:       — Я тебя ненавижу! — кричит он, сильнее сжимая руку Эйдена. — Мы любим друг друга, а ты рушишь наше счастье на раз-два! Ненавижу тебя!       Отец подходит к нему вплотную, смотрит в глаза с непроницаемым выражением лица, от чего сразу становится понятно, в кого пошёл Эйден, а затем отвешивает пощёчину. Реакция матери и Эйдена моментальная: он толкает его со всей силы, грозно рыча, чуть ли не испуская пар из ноздрей, а мать подхватывает мужа сзади, крепко удерживая на месте, если такое вообще возможно.       Руди застывает немного в шоковом состоянии, на автомате держа руку у щеки, которая только что получила порцию боли. Эйден быстро разворачивается, опуская руку брата, и смотрит на покрасневший след от ладони. В висках неприятно пульсирует, вызывая ещё большую ярость. В глубине души он гордится любимым и таким родным Руди за сказанные слова. Больше всего на свете Эйдену хочется наброситься на него с объятьями, но на это нет никакого времени. Сейчас перед ним стоит главная цель: подняться на крышу дома.       В это время Робин брыкается, хрипя и произнося нечленораздельные звуки. Безусловно, силы матери не хватает, чтобы удержать его, и он вырывается, хватая жену за плечи и удерживая на месте, прожигая взглядом. Он сам уже не понимает, что творит. Всё кажется таким абсурдным… В голове закрадывается едва уловимое желание попросить прощения у всех присутствующих в комнате, но понять мир сыновей Робин никак не может, да и не хочет, поэтому мысль о прощении тут же исчезает.       Женщина ёжиться от неожиданности и ошалелых глаз супруга. Ей безумно больно от приложенной силы Робина, но сейчас это волнует её меньше всего. Конечно, она понимает, что, возможно, он очень сильно погорячился и перегнул палку, но простить мужа за такие громкие слова она, увы, не может. Во всяком случае, пока. И это больше всего причиняет боль.       Эйден бросает беглый взгляд на родителей, отмечая, что они заняты друг другом, а затем пользуется моментом: берёт брата за руку и тащит на выход. Сопротивления нет, но и особого желания тоже, поэтому, не смотря ни на что, они быстро обуваются в прихожей и выходят на лестничную площадку. На какое-то время парни застывают, каждый думая о своём. В голове Руди вертятся очень странные мысли, никак не связанные с тем, что произошло. Он думает о довольно-таки элитном районе, в котором они живут, и о доме в пять этажей не самой новой постройки, наверное, даже единственном во всём районе. А вот голову Эйдена занимает коварный, полный безрассудства план.       — Руди. — Он осторожно подходит к брату, прикасаясь ладонью к щеке. — Ты должен мне доверять, правильно?       Парень смотрит на собственное отражение в лице Эйдена, улавливая нездоровый блеск в глазах и чересчур бледный цвет кожи. Лёгкое беззаботство, которое, как могло показаться, присутствовало минуту назад, испаряется. В голове зарождаются очень нехорошие мысли, с учётом того, что от Эйдена можно ожидать всего, что угодно.       — Конечно, я тебе верю, — вопреки всему говорит Руди. — Но что ты задумал, Эйден?       — Пойдём. — Он выдавливает из себя подобие улыбки и протягивает брату руку, опасаясь, что тот может сбежать. Руди без замедления берется за неё, слегка сжимая, и позволяет вести себя наверх.       Один пролёт. Второй. Третий. И вот они на самом последнем этаже. Эйден останавливается около лестницы, которая ведет на крышу, и оборачивается, чтобы взглянуть на Руди. Он, кажется, начинает понимать, для чего они здесь, и от этого ему становиться не по себе. Зрачки слегка расширяются, а рот приоткрывается, словно Руди пытается что-то сказать, но слова совершенно не идут. Он отпускает руку и отступает на шаг назад, отводя взгляд.       — Ты… — выдыхает парень. — Зачем? Я не понимаю… — Он закрывает глаза, надеясь, что брат передумает, а ещё лучше, если это всего-навсего шутка. Очень неудачная шутка…       Эйден подходит вплотную к Руди, обвивая руками торс и утыкаясь в шею. Его мягкие губы едва ощутимо касаются кожи, будоража сознание любимого. Руди ни разу не пожалел о том, что преподнесла ему и Эйдену жизнь. Большая платоническая любовь — вот как в мыслях называет её Руди. И нет такого человека, будь то парень или девушка, который сможет заинтересовать его… Есть только Эйден.       — Не бойся, малыш, я всегда буду рядом, — шепчет он, дотрагиваясь руками до лица Руди. Глаза в глаза, как в отражение. Две капли, две частички одного целого. Такие одинаковые, но в то же время совершенно разные.       Руди молчит. Он не знает, что сказать. Он хочет быть рядом с братом всегда, поэтому последует за Эйденом куда угодно, будь то рай или пропасть, — всё одно.       — Идём. — Эйден берёт его за руку и подводит к лестнице. Взмахом головы он как бы говорит: «Ползи», — тот без раздумий подчиняется.       Железные ступеньки холодят ладони, а внутри разгорается самый настоящий пожар чувств. Всё словно по щелчку обостряется, а сердце прыгает куда-то вниз, словно пытается покинуть тело. Раз. Два. Три. И Руди на крыше. Кромешная тьма не позволяет разглядеть ничего вокруг, но если присмотреться к краям дома, то можно увидеть слегка видимый свет от фонарей, что «идут» вдоль по улице. Дуновение ветерка колышет белокурые волосы парня, пробираясь за ворот футболки, заставляя поёжиться. Руди смотрит вниз на макушку брата и ему становиться слегка легче. Проходит буквально минута, и Эйден стоит рядом, улыбаясь брату так лучезарно и тепло, что сердце Руди замирает, а внутри разливается приятная лёгкость, как сироп от кашля. Если бы он не знал, зачем они тут, то непременно считал бы себя самым счастливым в городе точно.       Пока Руди забивает голову ненужными мыслями, Эйден баррикадирует люк на тот случай, если кто-то кинется их спасать, а когда заканчивает, снова берёт брата за руку и ведёт ближе к краю дома. Становится намного светлее, когда смотришь вниз, да и лица друг друга видно чётче. Но кромешная тьма на небе пугает. Вдали маленькое светлое пятнышко становится с каждой минутой всё больше, заполоняя небо красными, нет, даже кровавыми разводами. Приближается рассвет. Непривычная тишина закладывает уши, проникая в разум, заставляя накрутить себя до чертовски отвратительного состояния.       — Малыш, — тихо зовёт Эйден, нарушая тишину сонного города. Залипший на горизонте Руди дёргается, пугаясь неожиданного звука. — Ты ведь понимаешь, зачем мы здесь?       Он слабо кивает, обхватывая себя руками за плечи. Страх, который постепенно поселяется в голове Руди, рефлекторно вырабатывает адреналин, от чего парня бьёт дрожь.       — Прости, я не могу так. Мы должны это сделать, понимаешь? Не будет нам никакого счастья. Не в этой жизни… — уговаривает его Эйден. — Я знаю, что решиться очень сложно, а ещё сложнее сделать это. Но ведь я с тобой, малыш! Я не хочу жить, зная, что мы ненавистны собственным родителям, что нас не принимает общество и что нас могут разлучить. Это слишком больно!       Руди, который смотрит непроницаемым взглядом на брата всё время, что он говорит, вдруг резко срывается с места и налетает на него. Он целует лицо брата, миллиметр за миллиметром: такие родные губы, прямой нос, веки с отчётливо проступающими венками и маленькие, чуть видные веснушки. Руди обхватывает Эйдена руками, вжимается в него так, словно хочет стать одним целым, прирасти к нему и никуда не отпускать.       Всё то, что озвучил любимый, ложится на сердце тяжёлым осадком, который как огонь прожигает его, причиняя ещё большую боль чем Эйдену, как кажется Руди. И всё становится таким ненужным, блеклым, лишь только одно бьёт в голове парня: «Это единственный выход».       Громкие толчки по люку заставляют парней обернуться. В мыслях обоих бьёт сигнал об опасности. И наконец, полностью придя в себя, они так же слышат шум, которой доносится с улицы. Руди отцепляется от брата и подходит к самому краю дома, от увиденного ему становится дурно, и он тут же отшатывается назад. Эйден испуганно переводит взгляд с люка на брата и идёт к краю, чтобы посмотреть вниз. Порядка пятнадцати человек собрались около дома. В основном это женщины, некоторых он даже узнаёт, хотя сейчас парень ни в чём не уверен кроме того, что родители подняли кипиш. Вскоре подъезжает полиция и машина скорой помощи.       Руди не может больше смотреть на это представление и отходит как можно дальше от края. Он присаживается на корточки, слегка раскачиваясь, и закрывает уши руками. Спустя несколько минут уверенный мужской голос, раздающийся из мегафона, проговаривает:       — Руди и Эйден, немедленно покиньте крышу дома! Повторяю, немедленно покиньте крышу!       Эйден застывает. На лице отражается ужас. От одной мысли, что вот-вот кто-то ворвётся к ним, помешает задуманному, отберёт у него Руди, становится невыносимо тошно. В мгновение ока он подскакивает к брату, поднимая его на ноги, и встряхивает что есть силы.       — Малыш, — с мольбой стонет он. — Скажи, что ты согласен. Скажи, что готов пойти на это. Пожалуйста!       Руди мечется взглядом, пытаясь собрать мысли в кучу, но сделать это совершенно не получается. Хочется зарыдать, но ещё больше хочется покончить со всем раз и навсегда, поэтому, не колеблясь почти ни секунды, он тихо говорит:       — Да, родной.       И Эйден целует его, показывая тем самым всю боль и весь страх, что есть в нём. Полностью обнажается перед любимым, хоть и так всегда предельно открыт. Сейчас для него очень важно, чтобы Руди понял его. И он понимает. Он любит его так сильно, что готов покончить жизнь самоубийством, прекрасно осознавая, что жизнь без Эйдена закончится.       Когда они отрываются друг от друга, Эйден возводит голову к небу, устремляя взгляд на горизонт. Руди следует его примеру. Наконец, в этот самый момент вспыхивает ослепительная каёмка солнечного круга. Поразительно яркая — огненно-красная. Зрелище настолько завораживающее, что Руди невольно открывает рот, впервые встречая рассвет. И теперь уже в последний раз…       — Пора, — тихо говорит Эйден. Они берутся за руки и идут к краю. Уже совсем не страшно, только жалко, что всё закончится именно так. Но это была красивая и яркая жизнь, как кровавый рассвет.       Взглянув друг на друга, они сцепляются крепче, расправляя свободные руки в стороны, и делают шаг. Время для них замедляется в миллионы раз. В голове обоих всплывают образы первого поцелуя из далекого детства. Уже тогда они поняли, что чувства между ними — далеко не братская любовь, и сам факт, что именно это воспоминание всплыло в голове братьев в эту секунду, было настолько поразительным, что лучшей кончины и не придумаешь.       Люди, что стоят внизу, шарахаются в стороны, прикрывая руками рты. Отовсюду доносится крик, который, как кажется, заполняет собой улицу целиком. Врачи бегут к братьям со всех ног, а полиция оцепляет место происшествия. Мать мальчиков выбегает из подъезда и несётся к ним, рыдая и проклиная весь Божий свет. Молодой сержант останавливает её, удерживая за плечи, и отводит в сторону.       На крыше распахивается люк, который так умело забаррикадировал Эйден. Вспотевший и полностью красный отец забирается на поверхность и бежит к краю, но уже поздно. Слишком поздно…

***

      Время несётся неумолимо быстро, сжигая прошлое по мельчайшим крупицам, стирая из памяти, смывая навсегда… Лишь одно остаётся неизменным — время.       Дни, недели, года тянутся нескончаемо долго, оставляя тяжёлый отпечаток на сердце Эйдена. Жизнь подарила ему второй шанс, позволила остаться на Земле, но забрала самое дорогое, что у него было, — малыша Руди. Наказание. Это жестокое наказание, которое так же подарила ему жизнь.       Руди скончался на месте. Врачи ничего не успели сделать. Эйден был намного сильнее, наверное, именно это спасло ему жизнь. К сожалению, парень остался калекой, и на него легло огромное горе, которое навсегда убило того парня-сорвиголову, представляя миру замкнутого мальчика. В гибели брата он винит только себя, не желая оставаться никому ненужным на этом свете. Если бы Эйден не подбил Руди на столь абсурдный поступок, он был бы жив. Если бы… Как много этого «если бы». Но ничего не вернуть. Время… всё решает время.       С тех пор прошло три года. Одна тысяча девяносто шесть дней и столько же рассветов, кроваво-огненных и пылающих, словно огонь в камине. Больше тысячи раз Эйден смотрел на это красивое зрелище, вспоминая восхищенное лицо брата — своё лицо. Он погубил любимого человека на одном из таких рассветов. Теперь это жалкое напоминание, оставляющее жгучую боль, которую Эйден чувствует каждое утро. Боль — всё, что у него есть. И время… Много времени.