Dialogs.
29 октября 2016 г., 23:31
«Принимая себя такими, каковы мы есть, мы лишаемся надежды стать теми, какими должны быть» Джон Фаулз, «Волхв»
Она просила не двигаться и потушить сигарету, ибо даже изящные движения его рук мешали её искусству. Он потянулся к пепельнице и с досадой убил очередной окурок. Пока она осторожными движениями вырисовывает черты его лица на бумаге, дома её, наверное, ждут. Неужели мистер Браун не догадывается о том, что происходит между его дочерью и новым соседом? Глупости. Старик не настолько глуп, чтобы не понять, где часами пропадает Элион. Раз он молча сносит эти вылазки, может, он так же спокойно отпустит её и в город? — Мне страшно от того, что когда-нибудь мы умрем. — Она провела очередную линию карандашом. — Не надо бояться смерти, Элион, — Фобос устроился поудобнее. — Так нормально? — Сойдет, только руку поставь на подлокотник. — Она вздернула носик, оценивая новое положение своей непослушной «модели». — А ты не боишься умереть? — Нет, мне кажется, смерть — это своего рода облегчение для того, кого она настигла. Тьма. Финиш. — В тебе, как всегда, говорит эгоист. Ты безнадежен. — И что же я сказал не так? — Смерть страшна не потому, что именно ты когда-нибудь умрешь. Она ведь так же относительна, как и жизнь. Ты должен бояться другого: смерти тех, кто тебя окружает. Ради кого ты живешь? В кого — или во что — ты превратишься, когда их не станет? Вот тогда и наступит настоящая тьма. Финиш. Неизбежность существования, даже чувство вины, ведь ты всё еще дышишь, а они — нет. — Чувство вины? — Фобос поднял глаза к потолку. — Я не испытывал ничего подобного после смерти мамы. Знаешь, Элион, твоя философия очень красива, и даже как-то гармонично уживается с линией твоих губ и большими глазами. Я бы поверил в неё, но не могу. — Это не моя философия, да и верить в эту дребедень, уж конечно, не надо. Мне всего лишь страшно. — Ну, чего ты боишься, детка? Я ведь не собираюсь умирать. — Возможно… Она устало опустилась в кресло и отбросила карандаш. В тот момент Фобос понял, что беспокоила её вовсе не его смерть. — Ты боишься не смерти, Элион. Боишься за них. — Ну да, ты раскусил меня! — Она развела руками. — Я слишком хорошая дочь. — Настолько хорошая, что из собственной добродетели обрекаешь себя на страдания. — Разве быть рядом с ними — страдание? Помогать им — страдание? Так ты это называешь? — Страдание — это то, что ты сейчас делаешь с собой. — Фобос встал с дивана и обошел мольберт, опускаясь на колени у её кресла. — Я поговорю с мистером Брауном, он всё поймет. — Что он должен понять, Фобос? Что я оставляю маму на него одного? Он не справится, я ведь знаю. Он едва справился и в прошлый раз, когда Седрик увез меня в Хитерфилд на несколько дней. — Я найму сиделку. — По-твоему, сиделка может заменить родную дочь? Я не знаю, может, у тебя с твоим отцом именно такие отношения, но моя семья — другое дело. Она осеклась и прикусила губу. Фобос лишь усмехнулся и поднялся с колен. — Другое дело, как же. Я и не спорю.***
Свое проживание в Элиас-тауне Фобос мог бы назвать вполне сносным, даже интересным, несмотря на постоянные споры с Элион насчет её будущего. Ему казалось, что она с каждым днем все больше походит на своих родителей — также замыкается в своем маленьком мирке, не желает никого слушать, боится перемен, скоро у неё даже руки начнут трястись и она больше не сможет бесшумно мешать сахар чайной ложкой. Она не успела побыть ребенком, как жизнь переносит её на несколько ступеней вверх — хотя, это, скорее, именно низ, — не насладившись юностью, она превращается в старуху. Да, Фобос не побоялся этого слова, хотя волосы от него вставали дыбом: он представлял Элион ниже ростом, немного горбатую, с глубокими морщинами на лбу и под серыми глазами, которые больше нельзя было назвать большими, которые потеряли всякий блеск, что когда-то едва теплился в них. Элион была права, утверждая — пусть она и сказала это немного резко, — что никакая сиделка никогда не сможет заменить родную дочь. Слишком много отрицаний, но именно эти противоречащие друг другу частицы и приставки и составляли её жизнь, неизбежно превращаясь в истину: она оставит родителей только после смерти — их или её, всего лишь дело случая. Тогда Фобос решил прибегнуть к другому оружию: он, не предупреждая Элион, поговорил с мистером Брауном и попросил его отпустить дочь в Хитерфилд хотя бы на неделю. Пусть она посмотрит на университеты, пообщается со сверстниками, может даже поработать в книжном у Седрика, чтобы как-то влиться в городскую жизнь. В ответ мистер Браун похлопал Фобоса по плечу: — Я знаю, чего ты хочешь, сынок. — Нет, мистер Браун, боюсь, вы поняли меня неправильно. — Тише, тише. Старик поставил перед Фобосом чашку свежезаваренного чая и сел напротив. Он выглядел удрученным, взгляд совсем потух. От него Элион и унаследовала эти серые глаза. Губы сложились в прямую, окруженные морщинками, будто трещина в земле. Непослушные седые волосы он зачесал назад, но они то и дело возвращались в прежнее положение. — Мне было сорок три, когда я увидел её впервые. А она была молода, в самом расцвете сил — ей было двадцать. Тогда эта разница казалась мне непреодолимой — я боялся смотреть на себя в зеркало, когда понял, что полюбил её. Она ведь была моей ученицей… — Мистер Браун сделал глоток и тяжело вздохнул. — Не помню, что подтокнлуло меня на этот шаг, но однажды я подошел к ней и сказал всё как есть. Бедняжка, она смотрела на меня, как на сумасшедшего. Ведь то, что профессор увивается за студенткой, было по-настоящему дико. Тогда. А как сейчас? — Сейчас всякое возможно, мистер Браун. — А мы тогда совершили невозможное. Знаешь, как называли меня студенты после того, как мы с ней обручились? Гумберт Гумберт. Не понимаю, почему наша любовь могла повергнуть их в такое неистовство, но в какой-то момент нам пришлось оставить город, чтобы обрести покой и понять, что такое семейное счастье. А через три года родилась наша малышка, Элион. — Его лицо озарила мечтательная улыбка. — Я будто снова вижу, как она, еще маленькая, бегает вокруг дома за птицами и умоляет меня отвести её в лес или хотя бы на поле. Разве я мог отказать моей девочке? — Он замолчал, ожидая от Фобоса ответа. — Нет, представляю, какой она была… — Да, она была самым счастливым ребенком на земле, и я свято верил в это, пока не заболела моя жена… — Мистер Браун, кажется, я понимаю вас. Элион — ваше всё. Но я не могу оставаться безучастным, я… Я вижу, как она вянет здесь, словно лишенная кислорода, разве вы сами не хотите для своей дочери лучшего? — Ты думаешь, сынок, если я скажу ей «уходи», она уйдет? — Только если вы хорошо постараетесь. — Нет. Нет, Фобос, она не оставит нас. Ты думаешь, я не хочу этого? Думаешь, не доверяю тебе? — Мистер Браун, если бы вы по-настоящему захотели для Элион лучшего будушего, она бы давно ушла. — По-настоящему захотел? — Мистер Браун бросил в чай два кусочка сахара. — Если бы вы настояли на том, чтобы она уехала. — Слишком много «если», сынок… — Всего одно — и оно полностью зависит от вас, мистер Браун. Подумайте об этом.***
У Элион глаза слишком серые. Фобос рассмеялся собственной мысли: как это они могут быть слишком серыми? Кажется, это чувство превращает его в сумасшедшего. Такое спокойное, такое тихое, а назвать его иначе, нежели «дикостью», просто не получается. Она спросила: в кого он превратится, когда умрут его близкие? Право же, Фобос даже думать об этом не хотел, но опыт, как таковой, у него имелся. Без мамы он превратился в то, чем стал теперь, и остается лишь догадываться, повлияло бы её присутсвие на него как-нибудь глобально или он вырос бы таким же подонком. Редким ублюдком. Неповторимой сволочью. А звучит очень даже неплохо. А кем он станет без Седрика? Что было бы с ним, если бы пуля Лудмора убила старшего брата? Страшно предположить. Сначала бы, наверное, отомстил. А потом спился. А без Элион? Фобос погрузился в туман её слишком серых глаз и с горечью отметил про себя, что смог бы пережить это. — Девять вечера. — Тебе надо домой, Элион? — Мне неловко возвращаться так поздно. — Мы отлично провели этот вечер. — Ты снова не дал мне дорисовать тебя. И тут его осенило! Почему он не спрашивал себя о том, в кого превратится без отца? Без папы — без денег. Интересно, любят ли они друг друга? — Я превратился бы в бомжа. — Что? — Прости, Элион, — Фобос поднялся с постели и подошел к девушке. — Я задумался. — О чем же? — О том, что твои глаза слишком серые. — Настолько серые, что могут превратить тебя в бомжа? — Это сложно объяснить, детка. Но послушай: не забудь заплести косы. — Ох, не переживай, я вернусь домой в подобающем виде. И в самом деле, с чего это его беспокоит мнение мистера Брауна? Или он так заботится об Элион? Слишком уж приторное это чувство — забота о женщине.***
Фобосу было неловко снимать с неё одежду, он всё боялся, что спустя год на самом деле ничего и не изменилось, и всё, что он делает, называется до примитивного пошло: «он соблазняет её, чтобы затащить в постель». Но все было совсем не так, верно? На этот раз он испытывал совершенно иные чувства: он больше не спал с ребенком — мысль, что ей уже есть восемнадцать, оказалась не просто утешительна, но даже спасительна. Когда наконец удалось перебороть себя, он поддался чувству — это, скорее всего, можно было бы назвать неуверенной страстью, — и расстегнул ширинку. И вошел. А дальше всё по сценарию: они предавались любви — так уж и быть, эту страсть можно назвать и любовью, — чуть ли не каждый день. Он скидывал с неё легкие ситцевые платья, расплетал косы, оставлял следы на груди. Ему нравилось. И ей нравилось. Что еще нужно для удовлетворения?***
— А можно мне закурить? — Ты не умеешь, детка. И не надо. — Когда по телевизору показывали дамочек с сигаретами, я смотрела на них как зачарованная. Ну правда. А еще я люблю читать о курящих женщинах. — Не удивлюсь, если ты их еще и рисуешь. — Так и есть. Так что дай-ка сюда эту отраву. — Она лениво потянулась за сигаретой, но Фобос вовремя отвел руку в сторону. — Ты не достанешь, даже и не пытайся. — Я устала тебе проигрывать. — Элион положила голову ему на грудь и обреченно вздохнула. — Ты хочешь, чтобы я делала только то, что тебе нравится. — Тебе тоже это нравится, так что давай без претензий. — Нет, ну вот, посмотри. — Она стянула одеяло немного вниз, обнажая его пах. — Тебе нравится вот так лежать. — А тебе? — А я хочу сигарету. — Это превращается в дело принципа. — Знаешь, — Она приподняла одеяло и устремила взгляд к его подбородку. — В воспитании детей есть некоторые аспекты. Где-то я вычитала, что если ребенок хочет покурить, то родитель должен сделать это с ним, чтобы ребенок не сделал этого втайне от него. — Вот оно что! — Фобос рассмеялся. — Именно так. И убивая сигарету на пару со своим чадом, родитель может объяснить ему, что это вредно, что это первый и последний раз и так далее. — Звучит неубедительно, Элион. Или это теория какая-то ненормальная, или ты не можешь её правильно передать. — Суть одна: ты должен дать мне сигарету. — Но я не твой родитель. Да и ты теперь не ребенок. — Только потому, что я сплю с тобой? — Нет. — Потому, что у меня глаза слишком серые? — Нет. — Значит, по закону? — Хотя бы так. — Ты конченый эгоист, мистер Хоффман. — Я Эсканор. — Ты дурак.***
Интересно, где Седрик спал с Корнелией? В этой комнате? В гостиной? В кладовой? Это не кладовая, а комната бомбейских воспоминаний, комната коллекции «покойного мужа Вейры», как любил называть Северина Зейдан. Звук его имени в доме не предвещал ничего хорошего: отец часто вспоминал о бывшем своей жены во время ссор и бесконечных упреков — конечно же, в её сторону. И, наверное, он бы постарался хоть немного полюбить Седрика, если бы тот не походил на отца с такой невероятной точностью: по истечении лет Седрик превратился в копию Северина, чья фотография в тайне от отца лежала в сундучке с украшениями Вейры — об этом знали только сыновья. В горле появлялся ком, когда Фобос задумывался над тем, почему же мама вышла замуж за отца. Надо быть настоящей дурой, чтобы найти в нем что-то еще, кроме денег! И красоты… Интересно, а о Фобосе думают так же? Фотография Северина была черно-белой, но мама рассказывала Седрику, что глаза у него были такие же прозрачно-голубые, и нос греческий, и волосы русые, и даже линия губ… Мама гладила Седрика по голове, целовала в щеки, не сдерживала слез, а Фобос стоял у двери и всё подслушивал. Он ревновал. Ему тоже хотелось плакать: о папе она никогда с такой нежностью не рассказывала, и как бы Фобос ни старался разжечь в себе огонь ненависти, что было бы вполне правильным «по сюжету», но ненавидеть брата, маму и даже этого красивого дядьку с фотографии никак не удавалось. Северин — «строгий», как статуя, величественно представал перед мальчиками на фотографии с совершенно прямой линией рта, и уголки его губ, казалось, никогда не поднимались и не опускались; жестким, холодным взглядом, приподнятым подбородком, но в целом эта надменность — иначе назвать не удается — неплохо сочеталась с высоким ростом, длинными волосами и очками на кончике носа, верно превращаясь в красоту. Фобос иногда представлял свою жизнь с другим папой. Это чаще всего происходило с ним в детстве: возраст выбил подобную дурь из ума, и её место с наигранной величественностью заняла другая, — только это совсем другая история. Он представлял себя на месте Седрика: вот он покорно играет роль старшего брата, а его отец, Зейдан, трагически погиб в авиа- или автокатастрофе — не так важно, что именно рушит жизнь. Как бы он повел себя, переезжая в новый, чужой дом? Как бы смотрел в глаза приемному отцу, которого папой называть язык не поворачивался? Легко. Фобосу почему-то казалось — и он проклинал себя за эту мысль! — что будь на месте Зйдана Северин, а на месте Седрика — он, Фобос, жить им всем было бы куда легче. Даже маме. Тем более — маме. Этот истукан с фотографии, каким бы суровым он ни выглядел, уж точно смог бы полюбить «нового сына». Он смог бы сделать то, чего никогда не смог добиться Зейдан. Даже будучи мертвым, этот мужчина в разы превосходил отца Фобоса. Кажется, мама всегда любила его больше. Нет, она всегда любила только его. Фобос научился притуплять и эту боль — именно так ведут себя взрослые. А ему уже за тридцать, неужели он станет сидеть на краю кровати и пускать слезы от жалости к отцу? Самое обидное в этом деле то, что папа сам не понимает, насколько он жалок — с этими его деньгами, машинами, офисами и надменными изумрудными глазами. А насколько жалок он, Фобос — без денег, машин, офисов… и любящего взгляда отца?***
Ему было восемь, Седрику — почти двенадцать. Отец тяжело болел, и их с братом отправили за город к сестре Зейдана — тете Олейне — пожить там несколько месяцев, пока папа не придет в себя. Таково было его решение, ведь мамы больше не было рядом, и Олейна, «чтобы не травмировать мальчиков», охотно согласилась принять их у себя. А Фобос ужасно скучал по отцу, переживал за него, даже боялся его смерти, весть о которой мог принести очередной телефонный звонок. Вот оно что! Кажется, Элион осталась бы довольна, услыхав о том, что когда-то её непутевый избранник все-таки столкнулся со страхом смерти. Итак, мальчики остались на тетю — фактически, но по сути дела, Фобос, по обычаю, остался на Седрика, чье спокойствие казалось Фобосу тогда предательски неуместным. Ореолом молчания, что сопровождал брата, Седрик будто хотел показать свое неучастие — мол, будь что будет с этим беловолосым типом, только меня оставьте в покое. С Фобосом он разговаривал не так часто, как прежде, и по всему его виду было понятно, что он все же чем-то озабочен. Но чем? Ответы, что возникали в голове у Фобоса, уж никак не совпадали с истинной натурой брата, вот только ему тогда, глупому восьмилетнему мальчишке, было совсем не до истины — что только ни придумывало воспаленное воображение! — Ты не любишь папу! Теперь Фобос улыбается, вспоминания те свои обвинения. Да, Седрик не любил Зейдана, и с каждым годом это чувство неприязни подпитывалось как со стороны отца, так и сына — если их, конечно, можно было так назвать. Был ли толк в тех ссорах? Жизнь показывала обратное. Отец, в конце концов, вылечился. — Я не сомневался, Фобос. Эту фразу Седрика он потом долго прокручивал в голове, пытаясь понять, какой смысл брат хотел вложить в эти слова, — но тщетно. Тогда он в сердцах пожелал Седрику то же, через что пришлось пройти отцу: в день возвращения Зейдана Седрик повредил колено. Он качался на железных трубах, которые некогда составляли качели, но упал и разбил колено. Домой его привели соседские мальчишки — вся нога была в крови, на колене выпирало что-то белое, и тетя Олейна билась в истерике, заявляя, что это кость. Фобосу тогда стало невероятно страшно. Седрик, как обычно, сохранял самообладание — удивительно, как можно быть таким в двенадцать лет? Под кроватью у брата лежала шкатулка: Седрик держал в ней разные вещицы, оставшиеся от мамы и Северина. Среди них была маленькая подвеска в форме книги в золотой оправе. — Что это, Седрик? — Это Коран. — Коран? — Видел у папы в комнате Библию? Это святая книга для каждого христианина. А Коран — святая книга мусульман. — Зачем она тебе? Ведь мы христиане. — Мы — никто, Фобос. Ты, папа и я — никто. То, что папа читает библию, не значит, что он христианин. И то, что я ношу этот кулон, тоже ничего не значит. — Ничего не понимаю… — Когда нам плохо, мы молимся богу. И тогда мы не задумываемся, существует он или нет. Я тоже мало чего понимаю, но когда мне плохо, я беру в руки этот кулон и думаю. Так легче. Так легче, говорил Седрик. Когда брат истекал кровью, а приезда врача нужно было ждать чуть ли не сутки — дом тети Олейны находился в самом дальнем уголке деревни, — Фобос, тайком забрав у Седрика подвеску, сжимал её в руках и молился. «Так легче, — повторял он себе, — так легче.» И всё обошлось. Благодаря книге? Нет. Фобос потушил сигарету и вновь погрузился в воспоминания. Из колена выпирала не кость, а жировая ткань. Рану зашили, и с течением времени она зажила, оставив после себя едва заметный след. Фобос тогда на рядостях ворвался в комнату к отцу с заявлением, что брат скоро поправится. — Я не сомневался, Фобос.***
— Ты в своем уме? Зачем он там нужен? — Пусть увидит, что я сделал всё возможное, чтобы отомстить за его сестру. — Седрик, — Фобос бросил взгляд на развалившегося на столе кота. — Он будет только мешаться под ногами, вот увидишь. — Ну и пусть. Мне нужен свидетель из их семьи. — Прекрасно! Почему бы тогда не позвать Рика? Смышленый малый, схватывает всё на лету, работать с ним — одно удовольствие. А её брат… этот… — Мэттью. — Мэттью! Ходячая головная боль. — Мне он нравится. И его присутствие будет куда значительней. — Решать тебе. Фобос, не сводящий всё это время изучающего взгляда с кота, посмотрел на брата. Седрик нервничает: уголки его губ опущены ниже обычного, левый глаз немного дергается, руки потеют. — Так вот, — Седрик вытирает руки салфеткой и бросает её в мусорное ведро. — Решать мне, но я на это имею не больше прав, чем ты, верно? Я обещал твоему отцу больше не ввязывать тебя в это дерьмо. — Я сам ввязываюсь. — Нет, это другое. Черт с ним, с твоим отцом, но я себе клялся тысячу раз, что больше не попрошу тебя о помощи, и даже если ты сам её предложишь — не приму. Но что я делаю сейчас? — Мне нравится твой монолог. — Я хотел бы сказать, что это последний раз, но больше не верю себе. — Седрик закурил и уселся в кресло напротив брата. — Почему ты заставляешь меня чувствовать себя дерьмом? — Хочешь правду? — Не думаю. — Но я скажу: ты делаешь то же самое. Ясно? Седрик не отвечает, лишь закрывает глаза, поправляя очки. — Я тебе еще кое-что скажу. Ты выглядишь дерьмово. — Спасибо. — Нет, правда. Ты видел эту седину на корнях? Хорошо еще, от трости избавился. Но это не дело, Седрик, это не дело. Когда твоя школьница вернется, будет от тебя шарахаться. — Корнелия видела меня и в худшем состоянии. Это я еще оправился. — Ну-ну… Может, на людях ты и делаешь вид, что жизнь налаживается, но наедине со мной ты — совершенно другой человек. Потрепанный жизнью, постаревший на десять лет, даже сломленный… — Ты утрируешь. — Нет, понимаешь, просто… — Фобос, — Седрик морщится и откидывается в кресле. — Психолог из тебя никакой. Давай помолчим. — Нет, сегодня я настроен на разговоры. Расскажи мне об Элион. Как она? Как она? Элион… Элион отлично справляется с новыми обязанностями — новыми и, увы, временными. Фобосу с легкостью удалось договориться с мистером Брауном об отъезде, но вот уговорить Элион оставить родителей на пару недель казалось невыполнимой миссией. Однако ему удалось. Он, Фобос, который привык смотреть на женщин не более, чем на красивую деталь интерьера — они не дотягивали даже до того, чтобы считаться частью его коллекции, — с таким упорством настаивал на её переезде. Чего же он на самом деле добивался? Хотелось поиграть в героя? Поиграть в героя… -…не против поиграть в героя. — Что? Ты думаешь, я играю в героя? — Что? — Седрик погладил кота, когда тот перевернулся на спинку. Удивительно, как этот кот может быть так ласков с ним и так равнодушен к окружающему миру. Кроме еды, наверное. — Причем тут ты? Я говорю о Лудморе. — А причем тут Элион? Седрик недоверчиво покосился на брата и переместил кота к себе на колени. — Ты переутомился.***
Выстрел. Лудмор промахнулся и упал на колени. Пока он стрелял в Седрика, его сразила чужая пуля — усыпляющий дротик Мактиннена. Ворон вовремя сообразил и, схватив бессознательного Лудмора, сбросился с ним с Кранкенского моста. И след их простыл. Вот как это случается. На поверхность они не выплыли. Но бригада Мактиннена не нашла их и под водой. — Снова обыграл нас, — Седрик достает из пачки очередную сигарету. — Чертов герой-любовник. — Снова поимел нас. — Мактиннен внимательно наблюдает за поверхностью озера. — А мне даже нравится, как он играет в героя.
