Ножом и пеплом

Япония смотрит на то, что его народ сделал, и ему кажется, что он касается кончиками пальцев пепла, уже остывшего, уродливого и хрупкого. Япония думает, что они с ним во многом схожи. Его страна, как и весь мир, стоит на месте и сходит с ума одновременно. Босс говорит, что Кику просто стареет. Возможно, он прав. Ещё, наверное, на него слишком влияет героизм Америки, с которым приходится общаться чаще обычного. Япония не получает удовольствия, пока не синхронизируется с тем, с кем он имеет дело, и вот только теперь, когда он стал понимать Альфреда, это общение давалось легче. Японии не нравятся люди, которые совершают плохие поступки, но вмешиваться в их жизни он не может. И смотреть на пострадавших невинных жителей — тоже. Поэтому Япония закрывает глаза. Поэтому Япония убирает телевизор и радио из комнаты. Поэтому он почти не заходит в интернет. — Ещё скажи, что ты бросишь все дела, — бурчит босс. Кику дела не бросает, а усердно трудится, помогает разрабатывать новые проекты, помогающие государству развиваться, изучает важные документы, редактирует их, вносит поправки, занимается отчётностью, в общем, делает всё, лишь бы не слышать о новых невинных жертвах. Потому что Япония не может не переживать. Он хочет счастья для каждого жителя своей страны, а выходит так, что его усилий недостаточно. Или он просто плохо старается? Из-за этого и пепел стынет так быстро, должно быть, Кику слишком мало делает для своей страны. И тогда Япония собирается быть героем, чтобы доказать, что и в его стране может снова воцариться гармония, и лепестки сакуры перестанут тлеть по краям. * Греция вообще-то старается не следить за новостями, потому что от них солнце тускнеет, а кошки перестают ластиться. И всё-таки иногда он почему смотрит японские новости, чтобы знать, что с его другом всё хорошо. А в Японии переполох: человек, который выглядит как среднестатистический японец, настолько не обладающий ничем примечательным в лице, что просто не запоминается, за две недели предотвратил около тридцати преступлений от кражи кошелька до пьяной драки. Греция не очень любит людей, но знает о них две вещи: они не умеют благодарить и никогда не видят в олицетворениях стран кого-то особенного. Геракл даже не сообщает боссу о том, что уезжает. * Греция и Япония разные. Кику бы непременно несколько раз поинтересовался, не помешает ли он своим приездом, ждут ли его действительно, какие именно расходы готова взять на себя принимающая сторона, и обязательно бы извинился. Геракл просто приезжает. Греция импульсивен, просто импульс, толкающий его на разного рода поступки, рождается в нём редко. Ему хочется — он учит японский, рисует разные мужские тела и помогает кошачьим приютам; ему не хочется — и он не участвует в политике и говорит боссу самому справляться с его обязанностями. Япония однажды сказал, что это похоже на особую мягкую форму комы, будто Греция вечно находится во сне и очень редко просыпается. После этих слов Геракл бережёт каждый свой порыв к действиям и выполняет их с особой тщательностью. Он ведь не знает, сможет ли проснуться в следующий раз. Вообще у Греции совсем мало вещей, которые он действительно бережёт: своя страна, руины матери, прирученные кошки и неприрученный Япония. И у последнего сейчас наверняка проблемы. Греции нравится японское небо, и он вдруг думает, что у них двоих даже боги разные, а небо — одно. Дом Японии пуст, но это совсем неважно, Греция живёт по принципу весь мир — мой дом, и мой дом — для всего мира, который приходит к нему без оружия. Геракл, утомлённый переездом, засыпает на футоне Японии и думает, что пора бы им спать вместе. * Япония заходит в комнату и не знает, что сказать, а потом прижимается к стене и улыбается. А потом проверяет, достаточно ли длинные у него рукава. Его не было дома три дня, так он был занят, останавливая в подворотнях преступников, принимая на себя удары ножом, которые предназначались другим, помогая девушкам спокойно дойти до дома. Греция открывает глаза, и Кику хочет сказать, что сонный Геракл лучше закатного неба. — Давно ты приехал? — Япония садится перед ним на колени, и Греция уверен, что именно это — лучше всех небес. — Извини, что не оказал должный приём, — лёгкий поклон. — Тебе не за что извиняться, — Геракл и не думает вставать, — я же приехал без предупреждения. Они смотрят друг другу в глаза несколько минут, и если бы они были моложе, оба бы решили, что это флирт, но только у них на ладонях столько пепла, что они и не думают размениваться на такие вещи. Греция тянется рукой к руке Японии, приподнимает рукав и видит свежую царапину, ещё не успевшую затянуться. Кику смотрит в пол, будто его поймали за неприличным делом. — Что это? — Греция не отпускает его, а Япония и не пытается вырваться. Он никому не говорил о своей затее, и если Геракл всё понял — а зачем он бы ещё приехал? — то стоит послушать его мысли. Впрочем, Япония чувствует, что Карпуси это не нравится, поэтому он неумело врёт. — Кошки. И ждёт, когда Греция скажет «о, будто я не знаю, как выглядят кошачьи царапины». И Геракл говорит: — О, будто я не знаю, как выглядят порезы от ножа. Япония нерешительно смотрит в глаза Греции. Он точно не ослышался, а его давний друг снова его удивил. А Греция думает, что это странно — видеть шрамы на Японии и чувствовать, как в том же месте чешется своя кожа, будто рана предназначалась именно Гераклу. Поэтому Греция смотрит, смотрит, смотрит, надеясь, что под его взглядом царапина исчезнет, но она остаётся на месте. — Сделай так, чтобы он был последним твоим шрамом, — вдруг говорит Греция. Япония должен возмутиться: мы, конечно, друзья, но разве можно тебе лезть в мою жизнь? Япония просто обязан возмутиться: я делаю всё, чтобы защитить своих граждан. Вместо этого Япония послушно кивает. — Люди не стоят твоей боли, ясно? — Греция наконец-то садится, причём как можно ближе к Кику. — И никто не стоит. — Ты разве не чувствуешь за них ответственность? — изумляется Япония. Греция всё ещё держит его за руку, и Кику только сейчас понимает, какие теплые и широкие у Геракла ладони. — Я хочу тебе кое-что показать, — доверительно сообщает Греция. Он просит выключить свет, сам занавешивает окно. В комнате темно, и Япония краснеет. Он ни с кем не может оставаться так долго наедине, кроме Греции, но только они оба сейчас надломленные, и былое спокойствие грозит исчезнуть. Японию ломают люди, Грецию — сломанный Япония. Они усаживаются напротив абсолютно пустой белой стены. Греция достаёт что-то из своего большого рюкзака, где — Кику проверял — хранится столько всего, что даже удивительно, как все эти вещи могли оказаться только у одного человека. Геракл говорит, что всегда путешествует только со спасательной миссией. Япония приглядывается и удивляется: это настоящий фильмоскоп. Он таких не видел очень давно. Греция любит старые вещи. Японию можно было бы отнести к таким, но Геракл любит его вовсе не за многолетие. Карпуси справляется с ним очень быстро, и на стене появляется первый, немного потёртый слайд. Греция садится прямо за спиной Японии, чуть приобнимая его ногами, и читает греческий текст диафильма ему на ухо. Слайды рассказывают о катастрофах, причиной которых стал человек. О невинных жертвах. О том, что все пытались помочь, но ничего не получилось. На одном слайде — ужасный пожар, произошедший в греческом городе. Япония чувствует, что голос Греции становится строже, и он хочет попросить, чтобы он остановился, но не может: есть что-то в этой главе очень важное, он чувствует. На следующем слайде — всё тот же пожар, и Япония чуть не вскрикивает: он видит Геракла с ужасным ожогом на щеке. Греция пытается кого-то спасти, вытащить из огня, но он едва ли может чем-то помочь. Япония поворачивается к нему, и пальцы у него дрожат. Он осторожно прикасается к щеке Греции, на которой не осталось следов, и очень осторожно проводит рукой по коже. Греция чувствует себя так, будто старая рана открылась снова и стала кровоточить. — Почему ты мне ничего не сказал? Япония считает: это было где-то около двадцати лет назад. Тогда они уже доверяли друг другу. — Ты бы стал волноваться, — Греция вполне уверен в своих словах. Япония смущается, потому что это правда. — Не повторяй моих ошибок, — Греция за подбородок притягивает Кику к себе. — Всех людей спасти невозможно, и твои раны им не помогут. Все, кто не стал жертвами сегодня, станут ими завтра. Геракл смотрит на приоткрытые губы Японии и думает, что человечество правда не стоит спасения. Отдельные люди — да. Он давно уже знает, кого готов спасать сколько угодно раз. Япония решает, что, может, именно сейчас Геракл прав, и понимает, что легко согласился бы одеться в шрамы ради него. Они целуются на фоне давнего пожара; это не первый их поцелуй, но именно сегодня он горький, больной, серьёзный и взрослый, и оба чувствуют, что просыпаются — и от ленной комы, и от мнимого геройства. Пепел стынет под ладонями, но теперь это не имеет никакого значения. Потому что остывший пепел означает приход умиротворения и новой надежды, и над этими руинами может взойти новое солнце. Греция улыбается, обнимает Японию и шепчет почти без акцента японское признание в любви. Именно в тёмной комнате начинают плестись первые солнечные лучи.