Подобно мрамору

Его поцелуи подобны мрамору. Они успокаивают Аято по ночам. Когда прошлое хватается за него, тянет к себе и сжимает в тисках-объятиях. В теле человека двести шесть костей. Холодные пальцы скользят по коже. Резко останавливаются, будто отмечают место перелома. Хруст. Он так отчётливо его слышит, будто всё происходит только сейчас. Руки сжимаются в кулаки, и Киришима буквально подрывается на кровати. Сжимает руками голову, тяжело дышит и пытается зацепиться за что-нибудь взглядом. В мыслях нарастает паника, сердце бьётся ужасно быстро и, кажется, вот-вот выскочит из груди. Он его обнимает. Прижимает крепко, припадает губами к шее и сидит неподвижно, словно статуя. И поцелуи — не пальцы. За ними не следует ужасная боль. И Аято невольно расслабляется в его руках, откидывает голову на плечо и закрывает глаза. Предоставляет ему всего себя, настолько уязвимого и уязвлённого, и раз за разом убеждается, что им не воспользуются, не поиграют и не выбросят на улицу за ненадобностью. Его поцелуи подобны мрамору. Они такие лёгкие — в висок, лоб или щёку. Когда хочется разгромить всё, что попадётся под руку. И в жилах закипает кровь, Аято до боли сжимает руки в кулаки, стискивает зубы. Он зол или обижен, раздражён. И хочется бросить всё, уйти из дома, долго-долго бродить по улицам, а потом корить себя за все высказанные в порыве гнева слова. Желать извиниться, но не находить сил на то, чтобы произнести такую, казалось бы, простую фразу. И из-за этого злиться ещё больше, теперь уже на самого себя. Не привыкший к этому чувству, не знающий, что делать. Обессиленно ударяет кулаком о стену, сдирает кожу с костяшек пальцев, которая практически сразу же восстанавливается. А он улыбается и целует так мягко, что все обиды сразу кажутся глупыми, слова — лишними, и негативные мысли выветриваются из головы. И Киришима просто пытается запомнить этот момент, когда на душе так спокойно, когда хочется просто быть рядом. И прощает ему все его дурацкие выходки и привычки, и вечные нравоучения. Ему тоже прощают. И от осознания становится так легко, как Аято, наверное, никогда и ни с кем до этого себя не чувствовал. Его поцелуи подобны мрамору. Они убеждают его в том, что он — желанный. Когда дома слишком одиноко и тихо, когда Киришима один, и хочется как можно скорее отмотать на тот момент, когда из коридора послышится такое привычное: «Я дома!» Сидеть за столом на кухне, подогнув под себя одну ногу, и согревать руки о горячую чашку. Маяться от безделья и пытаться отвлечься в ожидании заветного часа. Переключать каналы телевизора, играть в приставку, пытаться погрузиться в книги. Перескакивать с одного на другое и ждать, ждать, ждать. Чтобы потом едва не сорваться с места, напустить на себя равнодушный вид и гордо заявить, что его всё равно тут никто не ждёт и по такому болвану скучать тоже никто не будет. И он целует его так нетерпеливо и настойчиво, что по спине пробегают мурашки от предвкушения. Аято впивается пальцами в плечи, извивается и сминает простыни. Кусает губы, пальцы, кисти, пытается сдержать рвущиеся наружу стоны. Зажмуривается и выгибает спину. И понимает, что плевать ему на все недостатки этого дефектного одноглазого гуля. Просто потому, что они до невозможности друг другу нужны. И ему хочется, чтобы его касались именно эти губы и прижималось именно это тело, и ещё очень много чего хочется. Быть ближе, позволять ему непозволительно больше, чем остальным. Целовать раскрасневшиеся губы, царапать, периодически бросать ехидные комментарии. Захлёбываться воздухом, сгорать от смущения и желания. Ему хочется жить. Быть рядом, и чтобы дни запоминались, чтобы внутри становилось тепло и спокойно, а воспоминания из детства перестали оставаться на сердце неприятным осадком. Его поцелуи подобны мрамору.