Маленькая Вселенная моих работ.

Часть 1.

– Ты красиво танцуешь. Мне было восемь лет, когда я, спеша на тренировку, заглянул по пути в бальную студию через слегка приоткрытую дверь, чтобы утолить своё любопытство. Мне всегда казалось, что за этими дверями из белого дуба скрывается что-то необычное, какой-то другой мир, совершенно отличающийся от нашего спортивного зала, расположенного чуть дальше по коридору. Я увидел большую студию, все четыре стены которой от потолка до пола покрывали огромные зеркала. Танцевальные станки, расположенные по всему периметру помещения, могли бы достать мне до грудной клетки. На выбеленном потолке тут и там были вкручены шарообразные лампочки, желтоватый свет которых отражался от паркетного пола тусклым сиянием. Наверно, я бы разочаровался в том, что увидел, – обычная студия, никакого волшебства, – если бы не девочка, танцующая в зале. На её ногах, одетых в плотные чёрные колготы, красовались высокие бежевые чешки, в которых, как мне казалось, даже ходить больно. Её тёмные волосы при резких движениях забавно подпрыгивали и снова падали кудрявой волной на худую спину. Простояв в восхищённом ступоре несколько минут, я, приоткрыв сильнее дверь, с благороднейшим из мотивов громко сделал танцовщице комплимент. Девочка вздрогнула и резко обернулась. Её щёки горели румянцем, а грудь тяжело вздымалась. Заметив меня, она нахмурилась и сердито произнесла: – Ты кто? – Меня Драко зовут. А тебя? – обрадованный тем, что она со мной заговорила, я протиснулся в дверь, решив войти в зал, но истошный крик танцовщицы заставил меня замереть, прижавшись к стене. – Стой! Пол же помыт, а у тебя на ботинках по килограмму грязи! – Ну, ладно, что так орать-то… – обиженно нахмурившись, я пошаркал ногами: никакой грязи не было. – Зачем ты подглядывал за мной? – Я не подглядывал, я просто… – Зачем ты смотрел на меня? – Да не смотрел я! Нужна ты мне больно! – Тогда уходи! Не мешай мне! – девочка надменно распрямила плечи, смерив меня презрительным взглядом. И я бы ушёл, не будь я таким негодяем. Скрестив руки на груди, я скривил рот и прищурился. – А не уйду! – Убирайся! – Нет. – Я сейчас пожалуюсь! – О-о-о, да ты ещё и стукачка? Ну, иди, жалуйся! И, да, танцовщица из тебя ужасная! Я и то всякие там плие лучше тебя делаю. Последние слова, прозвучавшие громче остальных, были явно лишними, потому что губы у девочки вдруг задрожали, а глаза опасно покраснели. – Ну и не смотри тогда! Отвернись, – дрогнувшим и совсем ослабшим голосом ответила танцовщица. – Ты что, реветь собралась? Так я же… ну, пошутил, – сразу почувствовав себя неловко, я прикусил губу. Мои глаза забегали по бальной студии с убийственной скоростью, словно гоняясь за кем-то невидимым. – И совсем не смешные у тебя шутки! – А реветь-то зачем? – Не реву я! – Ага. Слезами писаешь? – Дурак! У меня… у меня просто завтра выступление, а я… не могу одно движение выучить, – понурив голову, пролепетала девочка. Жалость, пронзившая моё сердце, вынудила меня на отчаянный шаг: забыв про чистоту паркетного пола, я медленно подошёл к всхлипывающей танцовщице и, запинаясь, спросил: – Я могу тебе чем-то помочь? Девочка, утирая слёзы, украдкой посмотрела на меня своими большими, карими, красивыми глазами, а потом грустно улыбнулась. – Меня зовут Гермиона. А насчёт помощи… даже не знаю… наверно, ты ничем не сможешь мне помочь, – разочарованно протянула танцовщица. Чувство зарождающейся симпатии раскрывало свои лепестки, распускалось, как бутон чайной розы, и я, пожав плечами, заговорщицки ухмыльнулся. – Тогда я побуду здесь, с тобой, чтобы тебе не было скучно. Буду тебя злить. Когда сильно злишься (по себе знаю) всё удаётся куда быстрее и лучше. Девочка хмыкнула, встряхивая волосами. С того момента, когда её лучистые тёмные глаза встретились с моими, соединяя наши взгляды в прочную нить, мы стали друзьями. Просто, без многочасовых разговоров и обещаний, как-то спонтанно и абсолютно уверенно. Я так и не пошёл в тот вечер на тренировку и даже не боялся выговора. А на следующий день я снова увидел Гермиону. После окончания всех занятий, я проводил её до дома. Мы, следуя молчаливому договору, каждый день встречались в нише под лестницей на первом этаже в старом пыльном чулане, и были несказанно рады, что у нас есть такой тайный уголок. Она взахлёб рассказывала мне о репетициях и предстоящих выступлениях, а я важно и гордо отвечал, как забил три гола подряд в футбольные ворота. Она доставала из сумки мятные конфеты, и вскоре под лестницей образовывалась горка разноцветных фантиков, которые мы так и оставляли там после того, как закидывали сладости в рот. Она жаловалась на то, что у неё болят мышцы ног, а я причитал на шум в голове, после того, как отбил затылком летящий мяч. Она тихонько хихикала над моими шутками, а я смеялся в полный голос. Я был в восторге от её карих, похожих на золотые орешки, глаз. Я восхищался её добротой и чуткостью. Мне было восемь лет, и я был по уши влюблён. …А сейчас мне восемнадцать, я стою перед воротами дома «Детского Творчества и Развития», в котором я однажды её встретил, и боюсь войти. Боюсь сделать хоть один лишний вдох, потому что боль, режущая лёгкие, каждую секунду разрастается с удвоенной силой. Нам было по одиннадцать лет. На календаре красовалась дата тридцать первого мая, в тот вечер мы прощались с чуланом под лестницей до первого сентября. Но это нас никогда не пугало, ведь раз в неделю мы ездили в гости друг к другу, чтобы повидаться. Наши родители подшучивали над этими встречами, называя их «любовью футболиста и балерины». Но. « Мы переезжаем в другой город». Я должен был ей рассказать. Но я так и не смог этого сделать. После репетиции, привычно идя рядом, мы вдыхали аромат наступившего лета – особенный, запоминающийся, юный. Вдруг, рассмеявшись от внезапно нахлынувшего счастья, она посмотрела на меня и, поддаваясь ребяческому порыву, кинулась меня обнимать. – Как же хорошо, что мы есть друг у друга, правда? Мы будем дружить всегда, да, Драко? Никогда не расстанемся. Нам нельзя расставаться! А я лишь до боли закусил губу и кивнул, избегая смотреть ей в глаза, чтобы она не увидела выступивших слёз. Я проводил её до дома, и всю дорогу не сводил с неё взгляда. Она, улыбаясь, что-то щебетала и смеялась, а я вбирал всю её в себя. Я запоминал её голос, её смех, цвет её кудрявых волос, её изогнутые ресницы и карие, похожие на золотые орешки, глаза. Мне было одиннадцать лет, и я был по уши влюблён. А на следующий день, сев в семейный автомобиль, я навсегда покинул этот город и девочку, так красиво танцующую в своих странных балетках, которая не могла выучить одно движение перед выступлением и заплакала от моего обидного слова. Девочку, которую зовут Гермиона.

◊ ◊ ◊ Часть 2.

Я простоял перед воротами около часа, пытаясь совладать с эмоциями, штурмующими внутри. И всё же, заставив себя войти внутрь здания, я поднялся на второй этаж. Сердце защемило от воспоминаний, которые счастливыми обрывками складывались в моей голове, создавая повесть моего детства. Мой разум помнит эти стены до самой маленькой трещинки на них, помнит яркие лампы под потолком, помнит мраморные перила, сопровождающие лестницу. Даже запах этого места – побелка, камень и немного пыли – остался тем же. Слегка опьянённый от счастья просто находиться здесь, я не заметил, как дошёл до дубовых белых дверей. Сердце тут же забилось, как попавшее в силки животное, услышав негромкую музыку, просачивающуюся из зала. Подойдя чуть ближе к входу, я шумно выдохнул и грустно улыбнулся: дверь, как и в самую первую нашу встречу, была слегка приоткрыта. История повторяется?.. Я, не дыша, заглянул в студию и тут же, невыплаканные в минуты расставания, слёзы начали жечь веки изнутри. Зал не изменился, оставшись таким же обычным, совершенно не волшебным. Изменилась она – Гермиона. Теперь это была девушка восемнадцати лет, стройная и статная. Её волосы – раньше кудрявые, вечно подпрыгивающие от малейшего движения, – отросли ниже лопаток, и во время танца они плавно взлетали, а затем опускались на хрупкие плечи Гермионы, расстилаясь тёмно-кофейной мягкой волной по спине. Девушка танцевала самозабвенно, вливая внутренний огонь в отрепетированные движения, сплетая часть своей души со звучащей в колонках музыкой. Она кружилась, летала по паркетному полу, взмахивала тонкими кистями рук и запрокидывала голову назад. Она жила в танце. Я узнал её. Узнал по стуку своего сердца. За все эти семь лет я ни на день не забывал карих глаз когда-то восьмилетней девочки, и даже не отдавал себе отчёта, что не смогу найти такого света во взгляде ни у одной другой женщины. Её образ – властный и всегда свежий – преследовал меня, став неотделимым от моей души так же, как неотделимы звёзды от небосвода. Я сильнее наклонился вперёд, жадно изучая взглядом Гермиону, и дверь вдруг скрипнула, распахнувшись. Танцовщица вздрогнула и резко обернулась. Тяжело дыша, она отбросила волосы со лба и замерла. Она узнала меня. Я понял это по её взгляду, по выражению лица. Я сглотнул ком в горле. Раньше слегка пухлые детские щёчки теперь похудели, придав овалу лица мягкость и почти аристократическую сдержанность. Тёмные изгибы бровей подчёркивали глубины, ставших почти чёрными, глаз, а алые губы оттеняли бледную кожу лица. Время застыло, и лишь музыка в колонках продолжала играть. Мы стояли, изучая жадными, изумлёнными взглядами силуэты друг друга, слишком ошеломлённые, чтобы поверить в реальность ситуации. Вдруг Гермиона, встряхнув волосами, пошатнулась, и я хотел броситься к ней, прижать её к груди, стиснув в объятиях, но ярость, исказившая её лицо, словно приковала меня к полу. – Это твой стиль жизни, появляться и исчезать внезапно, неожиданно? – её голос твёрд и мелодичен. Я грустно улыбаюсь ей и делаю шаг в студию. – Узнала? – Только ты можешь вломиться без спросу в зал и прервать моё занятие. – Ты не рада? – Нет. – Я… признаться, я ожидал другого приёма. Гермиона вдруг жестоко ухмыляется. Ухмыляется так, как делаю это обычно я, разговаривая с человеком, который причинил мне много боли. – Ожидал, что я кинусь к тебе на шею? – Что-то вроде того. – Я тебя ненавижу. Эти слова бьют по мне, как сотни ударов хлыста одновременно. Резко втянув носом воздух, я издаю непроизвольный смешок. – Когда ты успела прийти к такому выводу? – Когда узнала о твоём переезде. Мне рассказала об этом твоя соседка. Спустя две недели, – голос Гермионы дрогнул, и она, пытаясь скрыть свои эмоции, быстро подскочила к колонке, раздражённо выдернув из неё шнур, оборвав звучащую мелодию. Справившись с собой, она вновь окинула меня долгим взглядом. – Я заслуживала этого, Драко? Разве я заслуживала полного неведения? Почему ты мне не сказал? Почему бросил меня одну, с кучкой сожжённых воспоминаний? Не выдержав её взгляда, я отвернулся, уставившись в одно из зеркал. – Я испугался. – Чего? – Твоей реакции. – Ты поступил глупо. Это было похоже на предательство. – Тебе было больно? – Нет. Я чувствовала пустоту. Она страшнее, чем что-либо. – Поэтому ты не отвечала на мои письма и звонки? – Если бы я могла, я бы стёрла тебя из памяти. Я невольно дёрнулся всем телом от её слов. Закрыв глаза, я пару раз сглотнул. – Мне было тоже больно, Гермиона. – Надеюсь, – вздохнув, танцовщица сложила руки на груди и присела на большую чёрную колонку. – Почему ты вернулся? – Мы приехали обратно всей семьёй. У отца… проблемы на новой работе. Гермиона задумчиво кивает и вдруг, слегка покраснев, на одном дыхании выпаливает: – Ты меня помнил? – А ты сомневаешься? – я улыбаюсь ей, впервые заметив какой-то отблеск радости в её глазах. – Невозможно забыть девочку, которая разревелась из-за моей шутки. – Не знаю, как у тебя сейчас с юмором, но раньше ты с ним явно был в ссоре, – фыркнула Гермиона и закатила глаза, и я, вдруг осмелев, направился к ней. Она распрямила плечи, вытянула вперёд руку, и малейшая тень улыбки исчезла с её лица. – Не подходи. – Но я… я хотел обнять тебя. Я скучал. – Неужели ты думаешь, что я смогу простить тебя? Я останавливаюсь в метре от неё. Смотря в её глаза – такие озлобленные, горящие издёвкой, – я вдруг понял, что той девочки, которая расцветала при виде меня, больше нет. И это осознание, кажется, причинило куда более зверскую боль, чем все эти семь лет разлуки. – Я хочу вернуть всё назад, Гермиона. – Пустые надежды. Ты утратил моё доверие в тот момент, когда я узнала всю правду. – Гермиона… – Я не хочу ещё раз ощутить, как заживо горит сердце. – Но такого больше не повторится. Я обещаю. – Твоё обещание чего-нибудь стоит? Я изучаю Гермиону – взрослую, красивую, изменившуюся, – а перед веками, как призрак, мелькает выражение её смеющегося лица в тусклом свете чуланчика под лестницей. Я улыбаюсь. – Оно стоит всех тех маленьких дьяволят, что живут у тебя в глазах. Гермиона с минуту молчит, а потом качает головой и заливается смехом. Тем смехом, который всегда меня очаровывал, гипнотизировал. – Хорошо, Драко. Может быть, после такого обещания я смогу нормально с тобой общаться. Но при одном условии…– она хитро ухмыляется. – Ты не сможешь больше никуда сбежать без моего разрешения. Я счастливо усмехаюсь, и, стремительно подойдя к ней, прижимаю её к себе, обвивая руками её талию. Она, напряжённо застыв, несколько секунд решает, оттолкнуть меня или нет. Но всё же, спустя некоторое время, я чувствую, как Гермиона с едва слышным вздохом утыкается мне в шею. Ощущая тепло её тела, слыша стук её сердца, я смутно осознаю, как отпечаток семи лет растворяется между нами, словно его и не было. Мне восемнадцать. И, кажется… И, кажется, я по-прежнему по уши влюблён.