defining

Камера была старая и пропахшая гнилью. В какие-то моменты по ночам Джеймсу казалось, что он слышал крики, запечатленные в стенах. Возможно, это было эхо из лабораторий, возможно, далекий крик его соулмейта, которого лишили шанса на счастье. Джеймс не хотел думать об этом, потому что так казалось легче — не вспоминай, не жалей, живи дальше. Уэйд все еще кричал, глупый парень. Джеймс понимал, почему ему больно и что его ожидает, но не мог понять его страданий. Операцию проводили достаточно безболезненно, если сравнивать с их обычными развлечениями. Один укол, надрез, пара движений — и ты свободен и прекрасно контролируем. Джеймса все устраивало. Не то чтобы у него был выбор в первую очередь, но так тоже было легче — убеждай себя, что сам все решил, и живи дальше. Джеймс открыл глаза и посмотрел через коридор на своего горе-соседа. Уэйд свернулся в углу камеры, прижав колени к груди и то и дело ударяясь о них лбом. Он перестал кричать, теперь только что-то лихорадочно бормотал, и организм Джеймса только начинал усваивать сыворотку, развивая у него обостренный слух, но он точно знал, что Уэйд чечеткой повторял имя Питера. Джеймс слегка нахмурился, потому что еще вчера утром он чувствовал жалость, а сегодня не было ничего. Непривычное чувство. — Уэйд, — наконец не выдержал Джеймс. — Посмотри на меня. Уэйд поднял голову, показывая окровавленное лицо и красные глаза. Всё — от слез и попыток выцарапать из себя мысли о Питере. Джеймс поджал губы, но ничего не сказал. Каждый переживал свое горе по-своему. Он вырезал целую деревню, Уэйд пытался вырезать из себя воспоминания. — Крики не помогут. Они не пожалеют, тебе легче не станет. Он спокойно наблюдал, как Уилсон подполз ближе к прутьям и сжал их пальцами. Под ногтями запеклась кровь, а кожу уже начал разъедать рак. — Ты знаешь, в чем разница между нами, братишка Джимми? — прохрипел Уэйд, и Джеймс поморщился, потому что Уилсон прекрасно знал, как ему не нравится это прозвище, но все равно продолжал его так называть. Джеймс не чувствовал ровным счетом ничего, но привычка кривиться осталась. — И я сейчас не о той забавной штуке, которую они вытащили из тебя и собираются забрать у меня. Уэйд будто забыл на секунду о том, что о чем-то говорил, и опустил взгляд на свое запястье. Джеймс не видел знака там, но знал, что он существует. Теплый, живой и связывающий с каким-то потрясающим мальчишкой за тысячи миль отсюда. Уилсон часто гладил его, когда не плакал, и бормотал о том, что вернется к своему паучку. Он опомнился и снова посмотрел на Джеймса, белозубо улыбаясь. Глупая деталь, постоянно привлекающая внимание Джеймса. Будто они не находились в грязной тюрьме и не выплевывали галлоны собственной крови ежедневно. — Я знаю, что я теряю, братишка. И когда завтра я больше не буду чувствовать, я все равно буду помнить. И я убью их, убью их всех, и вернусь к моему Питеру, потому что он ждет, — Уэйд прикрыл глаза и прислонился лбом к прутьям, слабо улыбаясь. Джеймс внезапно понял, что видит, как рвется кожа на его губах и проступают капли крови. Сыворотка начинала действовать. — А ты… — продолжил Уэйд. — Тебе не за что бороться, Джимми. Он был прав, рассеяно подумал Джеймс. Он никогда не встречал своего соулмейта, и никогда не стремился, потому что даже он, со своим извращенным понятием морали и любви, знал, что никому не нужен такой, как он. Киллер, идеальный боец, а теперь еще и бесчувственный, буквально, оловянный солдатик. Он не знал, о чем ему мечтать и к чему стремиться. Уэйд уже сейчас видел, как пытается вернуться к Питеру, а Джеймс не думал даже о задании, которое ему дадут по окончании проекта. Полное безразличие. Это было даже забавно. Когда-то давно ему предложили наркотик, и он принял в надежде вдохнуть слишком много и не проснуться, всё в духе юношеской депрессии. Он не умер, но и не почувствовал ничего, кроме полного безразличия ко всему окружающему. Не хотелось даже дышать, а уж тем более — просыпаться, ничего не имело смысла. Он никогда больше не принимал ту дрянь, но навсегда запомнил ощущение. Теперь оно должно было остаться с ним навсегда. Довольно скучно, если подумать. Джеймс наклонил голову и присмотрелся внимательнее к человеку в соседней камере. — Как насчет сделки? — он рассеяно провел пальцами по потрепанной повязке на запястье. — Нас сделают напарниками, я слышал, как Страйкер говорил об этом вчера. Мы будем работать вместе, и однажды я помогу тебе вернуться к Питеру. Уэйд моргнул несколько раз, прищурившись, но быстро кивнул, будто боялся, что Джеймс передумает. — А что требуется от меня? Джеймс вздохнул и лег обратно на кровать, прикрывая глаза и накрывая их предплечьем. — Заткнись и дай мне поспать. Сначала не было ничего, кроме тишины, но уже спустя несколько секунд раздалось невнятное мычание и шуршание одежды по полу. Уэйд вернулся в свой угол. Джеймс знал, что он все еще что-то говорит, потому что слышал влажный звук шевелящихся губ и легкий свист, но Уэйд не повышал голос, и этого было достаточно. Уже когда Джеймс почти заснул, с другой стороны коридора снова послышался хриплый голос. — Почему? Джеймс зажмурился, пытаясь отыскать в себе ответ, но внутри было пусто. Он не знал, откуда возникла эта мысль, идея, план, но знал, что говорит правду. — В нынешних обстоятельствах это самое интересное, чем мне предстоит заниматься, — соврал он и перевернулся на живот. Уэйд молчал. ? Джеймс проснулся от противного хлюпающего звука и тихого смеха. Что-то было в нем настолько неправильное, что он моментально встал и подошел к краю камеры. В коридоре было уже темно, горели только лампы в самых концах, но их света не хватало даже до клеток в нескольких метрах от Джеймса, не то что до его. Он прищурился и смог разглядеть темное пятно, являющееся Уэйдом, только вот оно постепенно расширялось, будто его тень увеличивалась. Но он не мог отбрасывать тени. Джеймс выдохнул и ударился лбом о прутья. Кровь. Идиот. Не выдержал и перерезал вены. — А так хотел вернуться. Пятно пошевелилось и подползло ближе. — Думал, что я бросил тебя, братишка? — знакомым хрипом. Джеймс приподнял брови, мысленно признавая, что Уэйд его знатно удивил. — Что ты сделал? Глаза начали привыкать к темноте, и Джеймс смог рассмотреть силуэт вытянутой руки Уэйда. Он вертел в пальцах что-то маленькое и темное, но Джеймс не мог понять, что именно. — Что ты сделал? — повторил он более глухим голосом. Где-то на периферии сознания он начал догадываться, и к горлу подступала тошнота. Уэйд рассмеялся уже громче, прижимая к сердцу маленький комок, будто баюкая его. — Хотел спрятать его понадежнее, чтобы они не забрали, — высоким голосом ответил он. — Но вот незадача, он умер раньше, чем я смог его зашить под ребра. Кто-то наконец посмотрел на камеры и заметил, что происходит. В коридоре вспыхнул свет, и Джеймс ясно увидел картину в соседней камере. Кровь хлестала из запястья и груди Уэйда, но он, казалось, не замечал ничего, кроме органа в своей руке. Джеймс понял, что не ошибся, потому что фиолетовый цвет эрота было сложно с чем-то спутать. Джеймс согнулся пополам и выблевал свой завтрак. ----- — Вот я и говорю ему: «Ну что ты как неродной, поди сюда, я тебя в рыцари посвящать буду», а он как рванул в другую сторону! Пришлось стрелы использовать. Джеймс откинул голову и громко рассмеялся. Звук эхом отдавался от высоких потолков зала и возвращался вниз многократными отголосками. Трупы, которыми был усеян пол, явно не были рады шутке Уэйда, но Джеймс понял еще несколько лет назад, что они нравились только им двоим. Гобелен со зловещим символом ГИДРЫ задорно полыхал позади. — Его можно понять, — поджал губы в притворном осуждении Джеймс. — Когда на тебя прет парень в странном костюме, размахивая катанами, тяжело принять его за британскую королеву. Уэйд фыркнул и откусил огромную часть своей чимичанги, почти заглатывая ее полностью. Его кадык дернулся, и Джеймс выдохнул, внезапно понимая, что они не трахались уже две недели, а это плохо для здоровья. То, что происходило между ними с момента выхода из лабораторий тяжело было назвать отношениями, и он не мог даже думать об их развлечениях как о банальном сексе. Два наемника, не чувствующих ничего, но не лишенных банальных потребностей, и движимых простой целью выжить и дожить до призрачного спасения. Джеймс иногда называл это дружбой, и они с Уэйдом смеялись над тем, насколько извратили это понятие для остальных людей. Скоро им предстояло расстаться, но Джеймс не хотел этого без последнего триумфального минета. Все эти годы они все еще хотели вернуться к Питеру. Точнее, Уэйд хотел, Джеймс не имел ничего против. Джеймсу все так же было все равно, лишь бы Уэйд не кричал больше по ночам. Он все еще помнил их последнюю ночь в лабораториях, когда Страйкер рвал и метал — эроты были очень ценными, а Уэйд лишил его радости использовать свой, и когда Уэйд смеялся так громко и долго, что под утро не мог даже говорить. Теперь Уэйд тоже смеялся, но не так истерично. Джеймс знал, что если когда-нибудь снова услышит тот смех, то можно будет смело писать завещание. Его оружие — бездомным детям, его тело — голодным детям. Ничего не тратить впустую. Сегодня они стали свободны, и поэтому Уэйд чуть ли не кричал от осознания наконец завершенной миссии. Джеймс не знал больше, как чувствовать счастье, но был уверен, что Уэйд себе сейчас это живо представляет. Они возвращались домой, в Нью-Йорк, и никакая ГИДРА их больше не могла остановить. Все ее головы лежали за их спинами, включая Страйкера — ему они отвели почетное место, на самой вершине горы. Он смотрел на них пустыми глазницами и скалился. Джеймс пожалел, что никогда не умел рисовать, потому что такое он бы с удовольствием нанес на бумагу. Уэйд не мог даже спокойно усидеть на месте, потому что все его существование без эрота сводилось к одной-единственной Цели — освободиться и вернуться. Они убивали ради этой цели, выполняли задания, взрывали целые города, и все ради того, чтобы достаточно подготовиться и уничтожить ГИДРУ. Джеймс прекрасно понимал, что сожженное ими подразделение — лишь одно из многих, и за ними могли открыть охоту, но главная их цель, лаборатория Х, была уничтожена, вместе с их файлами. — Следующая остановка — Нью-Йорк! — еще громче рассмеялся Уэйд и доел свой скудный обед. — Поздравляю, — усмехнулся Джеймс, сглатывая. Он еще не знал, что будет делать, когда они с Уэйдом приедут в Бруклин и разойдутся своими дорогами, но знал, что завяжет с убийствами. Станет каким-нибудь механиком или оружейником, никогда больше не будет вспоминать о тайных организациях, ГИДРЕ, Щ.И.Т.е, только иногда поглядывая на постеры с этим чертовым солнышком Америки, Стивом Роджерсом. В офисе часто говорили, что Роджерс работает на Щ.И.Т., но Джеймсу было на него плевать. Он не был заданием, никто никогда на самом деле не верил, что кто-то сможет побороть Капитана Америку, поэтому интерес Джеймса заканчивался на постерах и фотографиях в журналах. На них было приятно дрочить, когда Уэйда долго не было, или когда становилось совсем сложно. Джеймс не знал, что именно сам подразумевает под этим, но его душа, обычно пустая и безлико занимающая квадратные метры внутри него, иногда будто просыпалась и тосковала по кому-то. Джеймс прекрасно понимал, что ей нужен соулмейт, но он не мог ей этого дать, и где-то глубоко внутри надеялся, что парень давно умер, не в силах справиться с болью и истощением. Лучше смерть, чем Джеймс. Он боялся думать о Питере и о том, что смерть эрота Уэйда могла сделать с ним. Уэйд все эти годы упорно твердил, что его мальчишка жив, выдерживает, ждет, потому что именно таким он и был. Джеймс искренне надеялся, хотя уже и не помнил, как надежда ощущается, что так и есть, и Уэйд едет к живому парню, а не к могильному камню. ---------- Любимый пистолет был надежно спрятан под одеждой, новые документы лежали перед ним на столе, а за окном проносились пейзажи Америки. Уэйд сидел напротив, впервые за долгое время не испачканный в крови или рвоте, улыбающийся все так же ярко и белозубо, как месяцы назад из соседней камеры. Его кожа была гладкая, впрочем, потому что сыворотка поборола рак, но не поборола идиотский юмор и помутнение рассудка. Джеймс редко признавался, но он был благодарен. Если бы не сумасшедший Уэйд рядом, он сам бы потерял весь разум. — Он будет ждать нас на вокзале, — уже в который раз повторил Уэйд, и Джеймс не стал говорить, что он сообщал ему об этом семь раз за всю поездку. Уэйд заслужил. — Я написал ему. Джеймс снова улыбнулся, не в силах сказать, что никто мог не получить его письмо. Нет, только не сейчас, когда Уэйд выглядел таким близким к отголоскам той эмоции счастья. Питер действительно ждал их. Очень худой и бледный, он то и дело кашлял в рукав, пока они шли к нему. Он пытался пойти навстречу, но чуть не упал, и Уэйд бросился к нему, хватая и прижимая к себе. Джеймс думал, что будет неловко, но не мог не смотреть. Сегодня он во второй раз видел Уэйда плачущим. Он снова бормотал что-то, быстро и много, но Питер, казалось, все понимал и не переставал слабые попытки растянуть губы в улыбке. Он молчал, и только обнимал Уэйда с закрытыми глазами, слушал и даже не дышал. Джеймс за несколько лет так и не смог ответить на тот вопрос. Он не знал, почему захотел помочь Уэйду, и иногда он пытался убедить себя, что ради этого — чтобы увидеть, как они снова вместе, и поверить, что даже без органа, заставляющего тебя чувствовать, ты можешь плакать от счастья и любви к своему соулмейту. Теперь он смотрел на них и понимал, что это все было не тем. Это не было его ответом. ----- Его теперь звали Баки Барнс, он работал механиком в мастерской напротив маленькой школы, и каждый день наблюдал за детьми. Он старался убедить себя, что спокоен, что это именно то, что ему нужно было. Дети, маленькие, счастливые, невинные, идеальный баланс после его жизни в качестве агента ГИДРЫ, его маленький своеобразный катарсис. Гнал от себя осознание, что грязь и кровь не смываются с рук, а душа не чувствует себя освобожденной. Уэйд и Питер жили в нескольких кварталах, но он не навещал их. Они с Уэйдом договорились почти сразу, что возвращаются в Нью-Йорк и расходятся. Так и произошло. Уэйд иногда присылал записки, рассказывал об их жизни. Питер всегда приписывал несколько слов снизу, о которых Уэйд не знал, потому что тогда на вокзале Джеймс не стал скрывать правду о сумасшествии Уэйда и просил хоть иногда говорить ему, как он, Питер, с этим справляется. Джеймс по-своему привязался к мальчишке из рассказов Уэйда. С каждой неделей тому становилось все хуже, а приписки Питера были все короче и слабее. Однажды пришло лишь несколько слов корявым почерком Уэйда, поверх размазанных капель крови. Он умер. Джеймс тогда прикрыл глаза и прислонился лбом к пошарпанной двери своей маленькой квартиры, как годы назад к прутьям камеры. Он понимал, что столько лет без своего соулмейта, который, пусть и вернулся, но без эрота, неизменно убили бы Питера, но он не ждал, что это произойдет так быстро. Из открытого окна внезапно раздались громкие радостные крики и аплодисменты. Джеймс нахмурился, не понимая, в чем дело, но уже спустя секунду вспомнил, что сегодня школу должно было посетить то самое солнышко Америки, и горько усмехнулся. Чертова ирония. Уэйд потерял соулмейта из-за тех людей, которые боялись Роджерса, а тот теперь болтал с детишками и радовался жизни. Джеймс почувствовал давно приевшуюся на подкорках злость. Она была тем немногим, что осталось у них с Уэйдом после лабораторий, и они использовали ее, чтобы двигаться дальше и выживать. Злость и убогое чувство юмора. Он выбежал на улицу и устремился через дорогу, во двор школы, прямо к сцене, где стоял сам Капитан Америка. Никто не охранял его, да и зачем, — никто ведь не сможет побороть Стива Роджерса, —, но у Джеймса было достаточно подготовки, чтобы нанести ему хотя бы несколько синяков. Он улыбался детям и вещал что-то о добре и свободе, не замечая несущегося к нему разъяренного Джеймса до того момента, как тот стоял почти вплотную к сцене. Джеймс почувствовал это, как только забрался наверх и схватил Роджерса за униформу. Острая волна давно забытой душевной боли и странное ощущение, похожее на волчий вой, всего на несколько секунд, но достаточно, чтобы привести его в чувство и заставить застыть на месте. Дети вокруг кричали и плакали, кто-то громко звал полицию, но Стив просто стоял неподвижно напротив, смотря ему в глаза и что-то там выискивая. нет-нет-нет-нет Джеймсу вдруг стало страшно и смешно одновременно. Он схватил запястье Стива и увидел там то, что снилось ему каждую ночь с момента их знакомства с Уэйдом. Три незамысловатые линии, точно повторяющие контуры шрамов на запястье Джеймса, на месте, где когда-то хранилась его концентрация потенциального счастья. Джеймс собственноручно сжег ее, когда они сносили офис ГИДРЫ. Он отпустил Стива и быстро развернулся, направляясь к выходу. Лучше бы он убил его пулей издалека, так ничего и не зная, не понимая, не чувствуя. В жизни не бывало таких совпадений, заклятые враги носили один и тот же знак только в сказках, люди выживали после смерти соулмейта только в мыльных операх. Стив не мог быть его, не мог выглядеть так спустя столько лет, нет. Почему? Ответы пришли сразу, на оба вопроса. Стив все еще был жив из-за сыворотки супер-солдата, как и Джеймс и Уэйд. Второй ответ хрипел в голове голосом Уилсона из прошлого, он горел ярким светом, заливался кровью и гноем, покрывался язвами и смеялся Джеймсу в лицо. В горле запершило и он откашлялся, зажмурился и закричал. На плечи опустились чьи-то руки, и Джеймс яростно зарычал, пытаясь их сбросить. Голос Уэйда не сразу пробился сквозь шум в ушах. Джеймс открыл глаза и понял, что сидит в своей квартире напротив Уэйда и пьет самый ужасный бренди, который только продавался в магазине по соседству. Джеймсу вдруг показалось, что он все еще в лабораториях — лицо Уэйда напротив снова было расцарапано и заплакано, и Джеймсу снова стало смешно. Он откинул голову и громко рассмеялся, так, как когда-то Уэйд. — Это чертов Стив Роджерс, Уэйд. — Твой выжил, по крайней мере, — как-то отстраненно отметил Уэйд, и Джеймс приподнял подбородок. — Новый план — найти сыворотку и вколоть Питеру. — Думаешь, оживет? — Стоит попробовать, — он все еще смеялся и никак не мог отдышаться, и пусть поначалу Уэйд смотрел на него спокойно и как-то грустно, он тоже присоединился, и вскоре они плакали уже от смеха, словно от самой лучшей шутки. Их собственной шутки о собственной жизни. Когда веселье наконец улетучилось, и остался лишь привкус крови и обожжённое горло, Джеймс наклонился и поцеловал Уэйда. Вернуться в прежний ритм было просто — раздеться, растянуть и войти. Секс с Уэйдом всегда был простой и привычный, и сейчас они будто возвращались в прошлое, когда было слишком скучно, чтобы читать, и слишком жарко, чтобы гулять, и они пришли к разумному решению кончить. Джеймс не думал ни о чем тогда, не думал и сейчас. Все было именно так, как им и было предписано, и они были лишь идиотами, поверив, что могут изменить судьбу на чистом энтузиазме. Уэйд тушил сигарету о руку Джеймса, и он шипел сквозь зубы, но завороженно смотрел на ожоги. Они заживали уже спустя пару секунд, и Уэйд делал новые, прожигая дыры в чистой коже. Они лежали так несколько часов, не двигаясь, и туша одну за одной о собственные тела. Начало светать, и Джеймс вздохнул. — Потому что я хотел увидеть, смогу ли сам найти своего Питера. Уэйд ничего не сказал, и даже не прекратил затягиваться, но по понимающей улыбке Джеймс знал, что он понял. Он понял вопрос, ответ и простое следствие. ------- Спустя три месяца они снова были на задании. ГИДРА была той еще тварью даже по отношению к собственным людям. Когда они с Уэйдом показались на пороге предположительно секретной базы, все были настолько ошарашены, что на несколько секунд никто не стрелял в них. Потом, конечно, началась самая веселая часть, где их допрашивали, угрожали убить, лишить всего самого ценного, «Его самое ценное умерло, а моё, оказывается, Стив Роджерс, так что я с удовольствием посмотрю, как вы постараетесь», повторная вербовка. Уэйд раз сорок повторил, насколько они круты, и что они легенды, попутно выцарапывая катаной звезду на стене, а лысоватый старик, глава местного отдела, скрежетал зубами. Они ворвались в очередное здание под звук какой-то приставшей песни в голове Джеймса и звон метала все в той же голове. Он не чувствовал ничего, кроме спокойствия и правильности, и осознания новой Цели. Он был на своем месте, делал свою работу, и Стивен Роджерс мог продолжать быть солнцем Америки и национальным героем, но Джеймс знал, что внутри он такой же пустой и безразличный, потому что его родственная душа мертва. Было какое-то удовлетворение в том, чтобы знать о главной слабости непобедимого Капитана Америки. Вся невинность его образа сгорела, и Джеймс, простреливая очередному заданию череп, видел перед глазами только одну картину — сломанного и бледного Питера на вокзале. И в какой-то момент, Джеймс знал, что ему стоит сделать, и как восстановить собственный внутренний баланс, как вернуть все на истинно свои места. Стивен Роджерс должен был умереть.