Кто из нас потерялся в своей борьбе?

— Я скажу тебе, друг: как бы ни был тернист мой путь, сколько б стрел не вонзалось в разорванну мою грудь, сколько призраков за спиной стоят; ты, мой друг, навеки семья моя. Если б страх хоть на миг меня одолел — так, что я, цепенея от ужаса, бросил цель; так, что кровь стынет в жилах и я уже не жилец… Так, как в детстве — не воин, а трус, беглец. Если вдруг бы случилось так, что мой путь — тьма, что я сломлен, разбит и, наверно, схожу с ума, я б, глаза на мгновенье прикрыв, просто вспомнил твоё лицо — и тогда, уж поверь, каким бы я ни был лжецом/ подлецом/обезумевшим зверем, рождённым лишь с жаждой мстить — ты единственный смог бы душу мою воротить; из самой Преисподней бы вытащил, даже если цена — смерть, а коль пламя — судьба моя, предпочел бы со мной гореть. И, хотя я даже не стою этого, ты собой закрываешь меня от невзгод и беды любой, словно ангел, возникший вдруг на моем пути, не даешь утонуть и с дороги своей сойти. Кто запутался, ты, обреченный себя жалеть, поневоле став монстром, коего одолеть ты не в силах, у ненависти в плену, сам себе каждый день объявляя опять войну? Или я, пропащий и чуть живой, потерявший свой смысл и свой покой, разучившийся верить в счастье, семью и свет, существо, в котором надежды нет? Ты заблудший, создание тьмы, что в ночь, расправляя два белых крыла, от себя же несешься прочь; или я, гордый званием «Человек», что на деле лишь демон, в чьем сердце уж свет померк? Кто исчадие Ада, ответь мне: ты? Тот, о ком все молитвы мои, мечты? Или все-таки я, несущий лишь зло, скажи? Чьей наградою стала смерть, чьею болью — жизнь? — Я спрошу тебя, друг: если все-таки в мире есть то, что стоит борьбы, — разве это месть? Разве именно злость и страх заставляют идти вперед? Разве ненависть то, что потеряно, вновь вернет? Ведь не месть зажигает звезды на небесах, не ее лик ночами видится нам во снах, не она дает мощь сражаться на грани сил, не она, а мысли о тех, кого ты любил. Ты годами, не зная того, помогал терпеть, лишь надежда увидеть тебя позволяла не ослабеть, и лишь память спасала от чудища, что внутри бушевало, кричало, когтями острее бритв раздирая на части, когда, потеряв контроль, я страдал, принимая без боя и тьму, и боль. А когда становилось и вовсе невмоготу, и я чувствовал, что вот-вот пресеку черту, в голове сам собой возникал образ глаз твоих, и тогда, говоря себе громко: «а ну держись», я сжимал кулаки, борясь на исходе сил, ведь последнее, друг, о чем ты меня просил, — оставаться в сознании, верить в себя [в нас]… звучит странно, но этой просьбой в который раз был спасен я от собственной пустоты, потому что единственный страх — это если ты, вновь найдя меня, озверевшим/дрянным/чумным, не поверишь, что нет в моей смерти твоей вины. Кто из нас потерялся в своей борьбе, я, покорный безмолвно дурной судьбе, или ты, чья дорога — к свободе путь, кто из нас обречен второго на дно тянуть? В ком из нас больше смысла, во мне, пустом/ обесточенном/жутком/почти уже [не]живом, иль в тебе, способном сейчас и впредь все препятствия в мире преодолеть? Невозможно на эти вопросы найти ответ; как ни взглянешь, без одного и второго нет. в этом, видимо, смысл слиянья душ — если хочешь убить двоих, одного разрушь. В этом, видимо, смысл родства и любви друзей — по одиночке немощны, а вдвоем — сильней; и, наверное, правда, в тиши разгоняя страх лишь улыбка твоя зажжет звезды на небесах.