Сквозь пару тысяч собственных иллюзий

Адам неплохо умеет показывать фокусы. Когда тебе где-то около семи тысяч, разного успеешь нахвататься отовсюду, а остальное вполне можешь сам додумать и применить. Не сказать, чтобы это так уж ему нужно, но Семья давит на мозг, крики разносятся тут и там, успокаивать их — та еще морока, а еще почему-то у всех и всегда находятся дела. Адам подозревает, что «делами» его драгоценные родственники называют время для ковыряния в носу и продумывания реплик к новым скандалам за общим ужином, но закрывает глаза на жалкие отмазки. Когда тебе семь тысяч, невольно учишься ценить чужое личное пространство, чтобы не лезли в твое. Да, возможно, ему просто захотелось засесть где-нибудь подальше от надоедливой Страсти, шумных Близнецов, третирующих Мудрость, от гавкающихся Алчности с Гниением, в чьи перепалки чисто ради интереса влезает Джойд, чтобы потом попробовать огрести от обоих, вместе с Трайдом, прикидывающимся, что ненавидит его, дать тумаков уже двум спорщикам. Это, конечно, все весело, но отнюдь не изо дня в день и не из жизни в жизнь, так что ничего плохого в коротком отдыхе быть не должно. Да и не оставит он их совсем одних, ту пару проектов и так без его вмешательства курировал бы Майтра, а акумы продолжат изнутри выгрызать род людской. Трагедии не прекратят свой ход по планете, и Граф все равно будет заниматься своей работой. Но Адам попробует немного отвлечься. У Алчности и Мечты есть внешняя жизнь, Джойд-Удовольствие шляется где попало, пристрастив к этому Вайзли, и наблюдает за людьми. Адаму тоже интересно, поменялись ли они хоть сколько-нибудь — навряд ли, но почему бы не предположить подобное? Так что в один из вечеров Граф убирает мешающиеся длинные волосы с лица и, поправив извечный черный цилиндр, прихватив трость, оставляет Трайда за главного под тихий шок Семьи. — Вы меня порядком достали, если честно. Давайте, может, приведете рассудок и чувства в порядок, а потом я вернусь, договорились? Когда тебе семь тысяч, одним действием привыкаешь убивать сразу несколько целей, минимизируя трепыхания со своей стороны. Иначе как-то не солидно. Так что воспитательный момент в его плане тоже должен быть — нужно совмещать полезное с приятным, ибо чем раньше мозги у Семьи встанут на место, тем легче будет ими руководить. Просто уйти, конечно, можно было, причем легко, но тогда бы это не возымело требуемого эффекта, и мучиться ему с перевоспитанием стада баранов еще так лет с двадцать. Оно Адаму надо, ну вот честно? А к цирку он прибивается совершенно внезапно даже для себя (привык к такой обстановке, наверное). И так бы, конечно, попробовал устроиться хоть к какому-то, но встретиться с акробатом на рынке, пока тасовал карты и левитировал шар, тренируясь играть на публику и составляя примерный репертуар умений, было ничем иным как везением. В цирке как раз не хватало фокусника, а цена за работу Адама давно не волновала. Сначала он даже честно выполнял трюки по-людски: подкладывал карты в рукав, вырезал аккуратно ячейки из стальных колец, будто бы цельных, а потому несоединимых в принципе, играл с холодным огнем. Взрослые кривили отвратительные рожи. Большинство из них догадывалось о секретах, позволяющих достичь того или иного результата. Большинство из них заранее не любило людей, постоянно кочующих, не имеющих своего угла, живущих на объедках и кое-как. Менталитет тот же, что в Египте полтора тысячелетия назад. Слегка измененный, но с единой основой. И тогда Адам плюет на все. Зачем ему химическим способом создавать холодный огонь, если он и в обычный спокойно сунет руку? Зачем делать клинки с подвохом, если ему ничего не стоит проткнуть себя кинжалом без видимых последствий? Зачем выделываться перед ними, если уж они-то, такие умные и чего-то в жизни добившиеся, раскусят фокус за пару секунд? Пусть подавятся своими иллюзиями, не понимая, где скрывается настоящая магия. Ведь эти тупые взрослые приходят сюда только ради детей, и уж дети в его случае — самые благодарные зрители. Детям можно показать чуть-чуть волшебства. Выпустить настоящих бабочек из цилиндра — тизов, понятное дело, потому что это первое, что приходит в голову при мысли о бабочках, но созданий Джойда сложно отличить от простых насекомых — или дать подержать в руках лисенка, вынутого из-за пазухи, материализовать в пальцах светящийся иризирующий кусок камня и подарить его той девчонке с веснушками. Дети уже эгоистичны, как и взрослые, но как-то по-своему. Поэтому Адам и наблюдает за ними с настолько близкого расстояния, раздаривает улыбки и бесценные, на самом деле, подарки. Кто знает, с кем из них придется столкнуться в будущем на кладбище, у могилы мужа, матери, родного человека или друга? Адаму нравится крутиться среди малышни и купаться в волнах восхищения, хотя многие из ребят пытаются со скептицизмом ко всему относится, подобно взрослым. Такие уникумы — отдельная колонка в исследованиях Адама, и ни один сомневающийся не пройдет мимо его зоркого оценивающего взгляда. Дети с самого начала — уменьшенные копии взрослых, но неуловимо добрее, наивнее, светлее. Адам выдувает с малышней мыльные пузыри, и глаза ребятишек сверкают неподдельной радостью. Матери, тетки и дядьки с неким пренебрежением оглядывают их гомонящую на сотни интонаций компанию и изредка отцепляют своих чад от фокусника, чтобы пройти в шатер: Адам лишь развлекает народ перед основным представлением. Недавно хозяин цирка нашел толкового клоуна, и его программу заменили им. Но от его фокусов все равно не отказались, уговаривая остаться: гораздо выгоднее с помощью Адама завлекать клиентов. Дети бегут к нему со всех ног, ноют у взрослых на руках — а те сдаются, покупая билеты. Ушлый человек, видно, хозяин этого цирка. Адам не против. Он превращает, подбрасывая, яблоко в кисть винограда, и просит у кого-нибудь воды, чтобы его помыть. У детей глаза с нетерпением поблескивают, когда он начинает раздавать по тройке-четверке штучек желающим. На просьбу откликается довольно опрятно и дорого одетая девушка лет восемнадцати или чуть старше, протягивая стеклянную бутылочку, заткнутую деревянной пробкой. Пара ребятишек тут же подлетают к ней: — Спасибо, госпожа Катерина! — Какая вы предусмотрительная, тетушка Катерина! — Помойте мне, пожалуйста, мисс Кемпбелл! Девушка со смущением посмеивается, и Адам картинно изображает поклон, придерживая за край цилиндр: — Благодарим за щедрость, леди. Вы спасли нас, — леди отводит взгляд и привычным движением руки лохматит лупоглазому парнишке каштановую шевелюру. — Не стоит. Это Вас нужно благодарить за потрясающие фокусы. Ничего волшебнее я в жизни не видела, — милые ямочки играют у госпожи Катерины на щеках. — Что ж, приятно слышать, — девушка слегка наивна, как кажется Графу, и слишком добра — так твердит ему чуйка. Граф достаточно хорошо знает людей, чтобы не ошибаться в своих выводах. Графу забавно наблюдать за ней и её несколько неловкими поступками, будто бы она впервые одна над четверкой шумных детишек. Граф не понимает этого, но весь оставшийся день останавливает на леди Кемпбелл свой взгляд. У Катерины несколько испуганное выражение лица, но нежная улыбка припасена для каждого. Адам считает, что мир её вывернет на изнанку и сломает стереотипами, правилами, жизнью. Девушка и без этого окружена крепкой стеной вежливости и этикета (должна сидеть ровно и прямо, в разговорах не выражать свое мнение, не встревать, характер иметь глуповатый и милый, платья пышные, с кринолином, закрытые, цветов нежных, к незнакомцам не подходи, одна к челяди не ходи и еще тысячи должна, должна, должна), судя по сословию, и взросление — которое, похоже, затянулось — пройдется по ее телу чередой шрамов и боли. Катерина сверкает карими в янтарь глазами, поспешно оборачиваясь, будто не на него смотрела. Адам фыркает, усмехаясь, и пафосным жестом под смех детей, выжидающие их взгляды, извлекает из кармана только что созданную живую розу розового оттенка — в тон её платью. — Будем рады, если Вы заглянете к нам на этой неделе. Или следующей. В общем-то, мы весь месяц простоим здесь, так что любой момент — для Вас. Катерина Д.Кемпбелл дарит одну из своих нежнейших улыбок ему, и даже жаль, что время сотрет этот лик с людской памяти, жаль, что изломает и изувечит этот прекрасный стан напоминаниями о случившемся и собственной глупости. Что-то царапает у Адама в груди, но его внимание отвлекает гвалт начала представления. Пора собираться за кулисы, до антракта времени минут с сорок, и его чем-то нужно занять. Граф оборачивается на переливчатый смех леди, сжимающей в пальцах розу, и невольно поправляет свое старое пальтишко. В глазах таких они правда оборванцы, достойные лишь развлекать сиятельную публику, и кто он такой, чтобы кого-то переубеждать? Даже если леди Кемпбелл без зазрения совести, без брезгливости может подать руку мелким деревенским парням и девчушкам, даже если доброта в ней не истерта циничностью, время и рамки изменят её под себя. Так всегда было. Адам не понимает, с чего бы ему думать об этом, потому с первым же новым фокусом забывает и карий взгляд, и нежность её улыбки. Все это сгорит в прахе прошлого, так что нет смысла запоминать. Он раскусывает на части монетки и волшебным образом отдает их целыми. Он заглатывает лезвия, повреждая зачастую гортань. Он крутит молнию между пальцами с ехидной ухмылкой. Она восхищенно улыбается каждой его новой выходке. Катерина приходит с сельскими ребятишками поглазеть на него и цирк, не пропустив пока ни одного представления. Катерина Д.Кемпбелл цепляет его своим присутствием уже который день, и, если честно, Адам не знает, с чего бы вдруг. Она иногда вроде бы неспешно подходит, боится, отшатывается — и возвращается к компании детишек от семи до шестнадцати. Адам не выдерживает стояния над душой — пусть уже обратится к нему с вопросом или чем там, право слово, надоело — и, дождавшись момента, цедит свое едкое слово: — Вам разве не говорили, что к фокусникам нельзя подходить со спины? — Катерина испуганно дергается, пойманная чуть ли не за подглядыванием: Адам успел снять с себя сюртук и жилетку, оставшись в расстегнутой рубашке. Та еще щекотливая ситуация, если бы не отсутствие людей в пределах видимости и его личной заинтересованности в вопросах чести и высоких правил. Почему-то компрометировать девушку, особенно ради развлечения, не хочется. Катерина довольно быстро ориентируется, как ни в чем не бывало вступая в диалог: — Разве? Почему? — Заколдуют, — терпеливо объясняет Адам, и Ева смеется неловко в кулачок. — Вы что-то хотели? — Да, помните ли, Вы говорили: цирк остановился в Аргайле на месяц? — Граф неопределенно хмыкает: надо же, выкрутилась. Не удивительно — дворянам зачастую прекрасно преподают ораторское искусство, тренируют манеру ведения диалогов, но от мелкой аристократки он подобного не ожидал. Или это хитрость, данная девушкам в большинстве своем от природы, берет свое? — Примерно на месяц. Точно никогда никто не знает, насколько затянется стоянка. — Значит, осталось четыре дня? — он кивает. Катерина нервничает, голос ее несколько тоньше обыкновенной речи. — Где-то около. Граф ждет продолжения. Девушка молчит, растирает тонкие пальцы. Он не знает, что думать о себе и о ней, и с чего вдруг такие мысли, но — пока время окончательно не втоптало её в грязь, и пусть он даже будет одним из тех, чьи ошибки в старости эта леди будет вспоминать с потрескавшейся от прошедших лет болью, пусть — Адам осторожно касается её ладоней и наклоняется, чтобы посмотреть ей в глаза. Испуганной ланью Катерина вскидывает взгляд на него — Адам может лишь смешливо прищуриваться и сдерживать довольную вдруг улыбку. — Леди Кемпбелл, Вы город хорошо знаете? — девушка сбита с толку, но удивленное выражение странно ей к лицу. — Довольно неплохо, — Граф увереннее сжимает тонкие пальцы — Катерина не спешит их тут же вырывать. — Тогда не будете ли любезны провести краткую экскурсию, скажем, завтра или послезавтра? Признаться, я ни разу не выбирался посмотреть город, а просить мне, увы, некого. Девушка сомневается, но радость, переполняющая ее, просвечивает сквозь телесную оболочку. Конечно же, она согласится. — Скажем, завтра, но где мы встретимся и во сколько? Около шатра в полдень Адам слышит шуршание пестрых юбок — оборки, рюши, волны заменяют нынешним леди броню, защищают от реального мира. Все же, эта аристократия всегда в своих делах и мечтаниях. Все же — не суть. И она действительно увлеченно показывает ему достопримечательности небольшого городка, все больше срываясь на описание ближних деревень, лесов, полей. А Городская Ратуша была снесена еще при её отце, только недавно восстановили и перилла покрыли позолотой. А парк настолько мал, что прогулка по нему составляет менее пяти минут. А церковь святой Урсулы популярностью не пользуется: когда-то в ней убили священника слуги Дьявола, потому с тех пор она считается проклятой. А Адам смотрит на её воодушевленное смущенное личико и не может отвести взгляда. Когда начинает темнеть, Адам предлагает взять карету на его сбережения, чтобы отвезти леди к поместью, но Катерина останавливает его. От города до её поместья — всего-то сорок минут пешком. Не так много для нищего бродяги, зарабатывающего фокусами, но для наследной дворянки? Адам со смешком думает, что, если леди переоценила собственные силы в желании побыть рядом с ним — вот уж чушь, но чего у влюбленных дамочек в голове только не бывает — то придется нести её на руках. Однако Катерина в который раз удивляет его. Они болтают всю дорогу до пшенично-ржаного поля, и нет темы или фразы, которая повторилась бы дважды. А потом Катерина поет. О птицах, о ветре, о синем небе и облаках, о свободе. Тем невозможным пронзительно-высоким, но отчего-то приятным голосом, прикладывает руки к груди, сквозь полуприкрытые веки глядит на закат с легкой улыбкой. Катерина поет, а Граф со смутным волнением вслушивается в переливы голоса мелкой дворянки. Считающей, что она — выше его по статусу. Жалеющей его, наверное. Не понимающей, с кем имеет дело. Как глупо. Адам прощается с ней около ссохшегося дерева. Катерина называет его Корнелией, а Адам… Адам просто не знает. Майтра бормочет о нарушенных кодах в оболочке в блока яйца и истончившихся связках заклинаний материализации в параллельном пространстве, ругается на тупого Графа, у которого руки не из того места растут, просто ругается на предметы, Семью, людей. Чертит что-то на полу, подметая рыже-коричневыми волосами пол, поправляет очки, размышляет вслух и не забывает смеяться над Адамом. Над влюбившимся Адамом, забывшим это чувство. Остроты Майтры привычны, Граф может вечно слушать его родное бормотание. Оно успокаивает, как дрема в летний денек, но его намеки — да какие уж там намеки, право слово, прямые насмешки — раздражают. — Что, все бегаешь за своей дворяночкой, боясь сорвать милый цветочек, а-а-а, о гроза всея мира? Адам не отвечает. Скажешь ему слово — в ответ получишь двадцать, легче игнорировать, внимания не обращать. А вот чувства свои притупить в кои-то веки не выходит. Хотя бы себе стоит признаться — рыжий хитрюга прав, и бегает он за мелкой дворянкой не потому что весело, не потому что он в отдыхе от Семьи. Потому что он сам этого хочет. На следующий день Адам рассказывает детям сказку. Старую, словно мир, сказку, что по сути чистая правда. С которой им придется столкнуться, а может быть даже и нет. Он рассказывает им о себе. -…и, если воля ваша сломлена, если бы все вы отдали за воскрешение матери, отца, друга, любимого, тогда на отзвук трагедии явится человек в черном цилиндре. И предложит вам, — он срывается на загадочный шепот здесь, и дети в абсолютном молчании ждут продолжения, глаза их горят. — Он предложит вам вернуть мертвого. Только позовите родного человека, только крикнете, хоть еле губами шевеля назовите имя. Вы его вернете. Они радостны. Они улыбаются. Вот оно — волшебство в понимании тех, кто не знает смерти. Ох уж эти глупые несмышленыши. — Дух этого человека вселится в куклу. Уродливую куклу-скелет. А сами вы умрете, потому как кукла займет ваше место. Душа родного человека будет в вашем теле. И будет служить ему, Тысячелетнему Графу. Экзорцисты из церкви называют его проще — «Враг человечества». С помощью таких не-мертвых людей, акума, он хочет уничтожить всех остальных. И пускай это немного не так, смысл примерно тот же. Граф смеется над детьми. Они лепечут — «неправильно!», «жутко!», «мерзко!», они кричат — «как так можно?!», «что за глупый старик?!», «страшная сказка». И они правы. — Вы неправильно судите об этом персонаже, — Граф впервые видит, как кривятся болезненно губы Катерины, как тяжелеет с каждым сказанным словом её взгляд. Граф очарован. — Каждый, кто творит зло, глубоко несчастен в душе, и каждый человек — добрый. Ведь из-за чего-то же началось это все, кто-то причинил зло Графу прежде, чем он начал изгаляться над другими людьми. Он не был таким изначально. Адам с интересом включается в спор. Смотрит в ореховые глаза, ища сомнений, желания уберечь детей от реальности, гнева — чего угодно. Только не сострадания. — Но, судя по всему, Граф не человек, — со смешком замечает Адам. Да. Он — не человек. Он — Первый Ной. И он, наверное, заигрался с тобой, девочка. Ты слишком забавна для обычной дворянки, это так. Но ты человек. Как все они. Ты будешь жить, стареть, умрешь. Ты сломаешься. Извратишь понятия о добре и зле, о себе и других людях. Сломаешься. Сломаешься. Сломаешься. — Но Вы говорили, что он выглядит как человек, значит, часть его с нами, людьми, значит, он просто устал и запутался. Адам еще барахтается, пытается зацепиться за нестыковки и убитых людей. Катерина смыкает губы, твердит о своем. Что, да, нельзя его простить, но никто ведь этого и не просит. — Он просто несчастен. Понимаете? «Он» сворачивает тему. Не может продолжать разговор. В кои-то веки. В его-то тысячелетия. — Когда тебе исполнилось семь тысяч, ты стал на редкость занудным, знаешь ли. Не в твои года ухлестывать за молодкой, — обычно ничем не пронимаемый Майтра замолкает, качает головой. Граф болен, ему это ясно, и ответом на все вопросы будет звонкое Катерина Ева Кемпбелл. Майтра хотел бы сделать хоть что-то, помочь, дать подзатыльника и просто сказать как сейчас следует поступить запутавшемуся Адаму. Майтре жаль, так жаль, но не знает он, не понимает даже, что и каким образом должно быть. Слишком долго он не-человек. Слишком забыл. Адаму тоже следовало бы подумать в подобном ключе, он Ной, главный Ной, в конце концов, но кое-какие наметки о психике и чувствах у Майтры еще живы с момента пробуждения от человеческих эмоций. Потому он молчит, оставляет семятысячелетнего мальчишку наедине с собой, прикрывает дверь. За дверью, как видно, подслушивала милая девчонка, удовлетворяя свое любопытство и детскую наивность. Что ж, она может себе это позволить. — Нас ждут изменения, — юная Мечта в ответ щурит глазки и загадочно улыбается: — Ты тоже их чувствуешь? Адам слышит их переговоры. Но, как обычно, как было это всегда, пропускает их мимо ушей. Ему всего лишь хочется увидеть её — глупые чувства и глупые мысли, — услышать мелодичный голос. Это не сказать чтобы невероятно; Адам не чувствовал себя наивным идиотом лет так с пару тысяч, если не больше, и отчасти ему это даже нравится. Адам срывается с места, открывает Ковчег и бредет в кромешной тьме по узкой тропе. Когда стук раздается в спальне Катерины, она думает о ветре, гуляющем в поле, и старых деревьях. Когда он повторяется, до сонной Евы доходит: около её окон на втором этаже деревьев нет. А Адам неведомым образом умудряется стоять на узорной лепнине, руками держась за деревянную раму. — Что вы здесь делаете? — лицо Катерины прекрасно в свете луны и мрачных тенях. Она ежится из-за холодного ветра, продувающего открытое окно, но азарт, непонятный азарт и смешинки чертенятами пляшут в её сонных глазах. — Салют, госпожа Кемпбелл. Всего-то решил посмотреть на Вас, в Ваши прекрасные очи; такой ответ не по нраву, а? — он усмехается, добавляя бесшабашности в голос. — Что?.. Да как Вы?!.. — её шепот более напоминает сдавленный крик — никто и не смел общаться с ней таким образом, даже он, Адам, чуть ранее соблюдал видимые правила приличия. А теперь перестал. Она выбита из колеи, но, принимая во внимание её гибкую психику, скоро придет в себя. — Думаю выцарапать Вас, миледи, из родительского гнезда хоть на какое-то время. Она часто моргает, вроде бы не понимая, не осознавая, думая, что, возможно, все еще спит — но как же этот холод, который приносит ветер? Леди недоверчиво спрашивает — как насмехается: — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — довольно смеется Граф. Она качает головой, она хмурится, но, Дьявол, все это напускное. Она знает, что должна так говорить. Но хочет ли? Нет, ни разу. — Что? Нет! И как вы собираетесь?.. — Подойдите-ка ко мне, — Адам хватает Катерину за талию (понимая, что, Боже, давно мечтал прикоснуться так к ней свободно и легко, что нельзя, возможно, так сильно прижимать к себе сонную девушку, да какое ему, впрочем, дело?), одним движением — почти единым слитым падением — вытаскивая её из комнаты и мягко приземляясь на тропинку под окнами первого этажа особняка Кемпбеллов. Госпожа Кемпбелл смеется — тихо, смущенно. Радостно. У Графа дыхание перехватывает от милой улыбки растрепанной Евы. А она смотрит на него доверчиво, с непонятным — да обычным и ясным — чувством вперемешку. Адам мог бы назвать это любовью, но Адам не смеет. Это — то, о чем в старости она пожалеет, но вспомнит, быть может, с улыбкой. Не более того. — Пройдемте к Корнелии? — она кутается в накинутый впопыхах плед — в поле холодно. Адам как-то обыденно снимает с себя пальто, думая параллельно о дворянском воспитании. О том, как аристократка вообще может терпеть его рядом с собой, учитывая всю ущербность логики людей. — Как скажете, миледи. И все же Ева принимает заношенное и латанное пальто серых тонов с благодарностью, тут же продевает руки в рукава и застегивает круглые пуговицы. — Ваш приход, все же, был до ужаса вульгарен, — Адам фыркает, когда Катерина неспешно идет вперед, взяв его под руку. Будто бы ждала; будто бы так и надо. — Но не говорите мне, что Вам не понравилось, моя леди, — она подыгрывает и крайне серьезно отвечает: — Хорошо. Не скажу. Ева медленно уходит от него по примятой траве и колосьям все дальше. Ветер шелестит меж голых ветвей Корнелии под темно-синим рассветным небом. Адам всматривается в прелестный профиль спутницы в последний, похоже, раз. План у Адама, на самом деле, бредовый. Майтра шипит и морщится, говоря, что — Придумать э т о мог только такой идиот, как ты, потому как извращеннее логики я не встречал, — принимаясь, однако, за расчеты: души интересовали его довольно давно, их сущность Ноя — подавно. И Мечта, конечно, тоже участвовала в уговорах этого упрямца. Потому что Граф её попросил. Потому что Мечта — почти единственная, кто не выбешивает до белого каления Майтру, кто может влиять на его мнение и планы. Адам качает головой, мысленно прося прощения у Катерины. Внутри него пустота, и поделать с этим при его-то семи тысячах лет вряд ли что-то можно. Когда тебе семь тысяч лет, психика и характер закостенели до такой степени, что переубедить или заставить испытывать человеческие чувства почти невыполнимо. С чем Катерина неведомым образом справилась, конечно, но, зная себя, Адам уверенно может сказать: ненадолго. Катерине нужна семья и спокойная жизнь. Иного она не желает, а Адам слишком Граф, чтобы уйти от акум, Семьи и себя ради какого-то человека с короткой жизнью. Даже ради любимого человека. Не будь ему семь тысяч, а хотя бы так полторы, лет пятьсот или все сорок, было бы легче. Будь ему лет двадцать, а не семь тысяч, он бы даже не раздумывал о своем будущем. Будь ему шесть, и характер сменялся бы быстро и с легкостью. Не будь ему и года, всю его личность можно было бы вылепить заново. Майтра шипит, призывая его подумать головой, потому что исследования — это, конечно, интересно, но не на Графе и не с вероятностью в тридцать процентов. Майтра понимает: его не услышат. Майтре жаль, жаль такого неведомого, почти сломавшегося Графа. Вот же шутка — ведь именно Адам всегда твердил, что ломать можно только людей. Не великих Ноев. Майтра просто устал. Уступил. Согласился. Адам не думает о Семье, слишком много думал о ней, забывая о себе. Адам все еще чувствует вину перед его Евой, но в цели своей уверен. Он будет с ней рядом, так что все хорошо и прекрасно. Адам оборачивается на звук шуршания юбок и переливчатый звонкий голосок: — У тебя цилиндр улетел. Опять хочешь ловить его по всему полю, как в прошлый раз? Грядет рассвет. Адаму некуда отступать. Адам надеется, что не принесет милой Еве многих огорчений своей странной выходкой. Все мы знаем, что ничем хорошим это не кончилось. Что Катерина мертва. Что Адам, который создал из обрывков сущности Ману и Неа, вернулся к личности себя-прежнего, заработав мигрень и потеряв всю Семью из-за разногласий близнецов. Но они действительно были счастливы какое-то время, и, наверное, это того стоило. Адам не помнит об этом. Адам сошел с ума. За него помнит малютка-Мечта и молчаливый в нынешнем воплощении Майтра, но это нормально. У него нет жалящих горечью воспоминаний и груза разрушившихся надежд за плечами. Адам чувствует лишь тепло чьих-то улыбок и тонкие пальцы, сжимающие его запястья, прикасающиеся осторожно к лицу. Майтра думает, что эксперимент удался. Почти. В общих чертах. Если упростить реальность до минимума и сжать минусы их положения, убытки и покалеченно-сшитую заново сущность Адама. Роад считает, что они просто запутались в паутине из тысячи иллюзий, созданных своими руками, и Сердце, решившее притвориться девчушкой из забытого рода, как и Граф, играющий в фокусника. И они вполне могли бы, наконец, обсудить свои разногласия, разобраться в том, что натворили давно и, быть может, простить друг друга?.. Но не сделали этого. Роад думает, что Время длинное, а эти двое когда-нибудь да договорятся меж собой. Мечта, по крайней мере, делает то, что присуще её натуре. Роад искренне мечтает об этом. Майтра качает головой. Роад пожимает плечами. Постаревший Адам смеется над их перемигиваниями и шепотками за спиной, закрывая, как обычно, глаза на странности Семьи и срываясь посреди обеда на новую трагедию. Больше акум — меньше экзорцистов — меньше Чистой Силы — ближе к Апокрифу и тому, что Апокриф охраняет. Адам — Тысячелетний Граф. Адам ищет свое бесценное Сердце.