Дурная кровь

На тюфяке, набитом соломой, в углу неподвижно лежал человек; глаза его, водянисто-зелёные, почти не мигающие, были устремлены в потолок. В полутёмной келье удушливо пахло воском, мышами и сыростью. Рассветная дымка клубилась за окном в первых лучах, рассекаемых острыми крыльями и пронзительными криками ласточек. Тяжёлая дверь отворилась, но человек не повернул голову, чтобы посмотреть на вошедшего. Тот постоял немного в дверях, затем подошёл ближе к лежанке, держа в руках деревянную миску с уже остывшим варевом. — Вы вновь не пришли на трапезу, брат Лукиан. Я подумал, вам нездоровится — вот, я принёс вам похлёбки. Она восстановит силы. Монах всё ещё смотрел вверх; пересохшие губы его приоткрылись, с трудом выталкивая слова: — Чревоугодие — это грех, брат Теодор. — Никто и не говорит о чревоугодии, — возразил тот. — Вы не вкушали пищу вот уже три дня. Вы себя изнуряете. На этот раз лежащий монах повернулся к своему гостю. Лицо его было застывшим, как посмертная маска, а над бровями проступили мелкие капли пота. — Строгость к себе — первый шаг к спасению, брат Теодор. Ведь Господь будет судить ещё строже. Проигнорировав его слова, брат Теодор подошёл ближе и коснулся лба монаха. — Знаю, у меня жар, брат Теодор, — неожиданно резко и громко сказал Лукиан. — Вовсе нет, — удивлённо ответил его гость. — Лоб совсем холодный, но я вижу, вы плохо себя чувствуете. Я пошлю за лекарем. Монах не отвечал — глаза его вновь остановились на сводах кельи, точно он пытался пробуравить потолок взглядом и увидеть небо — чистое, спокойное, свободное. Оставив миску у постели, брат Теодор покинул его и затерялся в узких коридорах; постучал в дверь другой кельи. Чопорный старец с изморщиненным лицом, похожим на прогрызенную короедами древесину, открыл и выжидательно взглянул на послушника. — Отец-настоятель, брат Лукиан болен, — с почтительным поклоном сообщил брат Теодор. — Ему нужен врачеватель. Мне показалось, он бредит. Настоятель кивнул и скрылся за дверью, точно не мог затруднить себя ответом, не разрушив хода своих мыслей, обращённых куда-то вовне, ввысь, к Богу. *** Дверь кельи вновь открылась, и человек в длинной тёмной мантии наклонился над монахом, пытливо заглядывая ему в глаза, но это было бесполезно. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, точно из праздного любопытства. Осознав свою ошибку, он тут же добавил: — Я лекарь. По лицу брата Лукиана пробежала тень какого-то оживления и порыва; казалось, он рад. — Голова... — почти прошептал он, нетерпеливо облизывая губы. — У вас головная боль? — высказал догадку лекарь. — Нет, она не болит. Она как раскалённая жаровня... изнутри. Врачеватель пощупал лоб больного, как и предыдущий посетитель, но влажное чело его было прохладным. — Хм, — поджал губы врачеватель, не совсем понимая, в чём дело — такое он видел впервые. — Вас ещё что-нибудь беспокоит? — Моя кровь. — Кровь? — Да, да, — речь хворого стала сбивчивой и поспешной. — Она дурная. Прошу вас, сделайте мне кровопускание. Мне всегда это помогает. Прошу. Лекарь снова поджал губы и нахмурился, точно мысль об этом была ему неприятна. — Я не поклонник старых методов. Не все болезни происходят от плохой крови, — строго, точно отчитывая больного за глупость и суеверия, заметил он. — Мне уже делали так, становилось легче, — маска на лице брата Лукиана дрогнула и сменилась умоляющим выражением. — Моя кровь, всё дело в ней. — Что ж, хорошо, — сдался врачеватель. Разложил инструменты, попросил монаха снять рясу, но тот помотал головой, показывая, что у него совсем нет сил. Оставив эту затею, врачеватель сам закатал подол одеяния, приподнял монаха на кровати — тот оказался удивительно лёгким — и снял с него одежду. Взгляд его упал на бледное тело, и увиденное заставило лекаря вздрогнуть. Кожа больного была покрыта продольными шрамами, как крупной рыбацкой сетью, которая становилась мельче и плотнее на бёдрах и предплечьях. Белёсые, выпуклые, местами более свежие, налитые винно-красным, шрамы были похожи на жестокую летопись, болезненное жизнеописание монаха, вырезанное на нём самом. — Это всё от кровопусканий?! — шокированный, воскликнул лекарь. — Кто же сотворил с вами такое? — Большинство из них... Я сам, — ответил брат Лукиан, бледный, как печальный лик Луны. — Зачем? — всё ещё не понимал врачеватель, ужасаясь этому варварству. — Тело — это вместилище порока, — объяснил монах как нечто само собой разумеющееся; его спокойное, ничего не выражающее лицо и подвижный, чётко артикулирующий рот начинали становиться пугающими. — Лишь истязая себя, человек может показать своё смирение перед Богом. Причиняя себе боль, я склоняюсь перед его волей. Бог видит, как я ненавижу свою телесную ипостась и хочу соединиться с ним. Он всё видит. — А я вижу, что вы безумны, брат! — потеряв самообладание, вскричал лекарь. — Какое зверство! По какой-то странной прихоти монах пропустил мимо ушей его слова — быть может, у него не было сил на спор. Солнечный свет за окном становился ярче, и в его сиянии шрамы на теле брата Лукиана отливали глянцевой молочной белизной. Казалось, эти метки светятся изнутри; казалось, несчастный всё ещё чувствует боль от порезов. — Умоляю вас, пустите мне кровь, — упорно повторил он, глядя на лекаря своими пустыми глазами. *** — Как брат Лукиан себя чувствует? — скучающим тоном поинтересовался настоятель, когда лекарь вышел из кельи и затворил за собой дверь. — Хм, — врачевателю хотелось немедленно рассказать об увиденных увечьях, но он был не уверен, позволяет ли врачебная тайна. — Я осмотрел его... Его кожу... — попытался намекнуть он, но настоятель не подхватил эту зацепку. — Есть некоторые повреждения... — вновь попытался он. — Ах, вы о порезах, — со смертельной усталостью в голосе отозвался настоятель, неторопливо прогуливаясь с лекарем по коридору. — Многие монахи укрощают свою плоть, дабы достичь ясности духа. — И вы это поощряете? — теряя терпение, резко переспросил врачеватель. Настоятель взглянул на него, тщетно пытаясь изобразить в лице и в голосе симпатию. — Сын мой, — обратился он к плохо знакомому человеку, собрав всю искренность. — У каждого свой путь к постижению Всевышнего. Мы не можем судить брата Лукиана — судить может лишь Бог. Вы лекарь, вы заботитесь о здоровье тела — я настоятель этого монастыря, и я забочусь о здоровье души каждого, кто желает найти путь к искуплению своих грехов. Брат Лукиан желает очистить помыслы, умерщвляя плоть свою, и да будет так. Врачеватель помолчал немного, остановившись у окна и разглядывая осыпающуюся кирпичную кладку соседней стены. Ласточки с визгом шныряли в гнёзда под крышами и тут же мчались назад. От настоятеля пахло старостью. "Неужели человек не может достичь равновесия?" — подумалось врачевателю. Но он промолчал, считая дальнейшую дискуссию бесполезной. Кто знает — быть может, это вера как бельмо на старческом глазу, а может, он сам слишком приземлён и не хочет оторваться от своих лабораторных опытов, чтобы разогнуть спину, отложить скальпель, поднять взор и увидеть истину. Его всю жизнь преследовала мысль, будто он что-то упускает, а карта из шрамов на теле монаха, чей разум объят огнём, лишь укрепила его подозрения. Он никак не может ухватить что-то в работе этого сложного механизма — человеческого тела. Бог знает, что. *** Сон залепил рот и склеил ресницы Лукиана вязким дёгтем; он пытался пошевелиться, но не сдвинулся с места, и это вызвало у него страх. Он рванулся раз, другой, но тело оставалось неподвижным, вызывая чувство, что Лукиан в нём заперт, что грудная клетка давит на пленённую в нём душу. Он хотел кричать — и не мог; хотел открыть глаза, но на это требовались нечеловеческие усилия. — Сын мой, как вы? Всё прекратилось. Лукиан разлепил веки и часто захлопал глазами, не веря своему счастью и избавлению, но иррациональный страх всё ещё гнездился где-то в его голове, и этот этого по всему телу медленным ядом разливалась слабость. — Я проснулся, но не мог пошевелиться, — выдавил монах. — Синдром старой ведьмы, — объяснил настоятель с плохо скрываемым неудовольствием. — Злой дух посетил вас, брат Лукиан. Давно ли вы исповедовались? Послушник помолчал, выравнивая тяжёлое и частое дыхание. Слова снова давались ему с трудом. — Не помню, святой отец, — наконец сказал он. В лице Лукиана произошла странная перемена: он вдруг повернул голову, принялся озираться, оглядывая скудную обстановку кельи так, точно видит впервые этот закопчённый камин, свечные огарки, грубый письменный стол и лежащий на нём потёртый молитвенник. — Где это я? — словно в глубокой задумчивости, спросил брат Лукиан. — В доме Господнем, — слегка удивлённо отозвался настоятель. — Вы там, сын мой, куда привёл вас Всевышний своим провидением. Глаза Лукиана расширились; он смотрел сквозь настоятеля и не видел его. — "Сын мой"? — переспросил он, механически двигая губами. — У меня нет отца. Не найдя, что ответить, настоятель лишь приподнял брови и выжидательно взглянул на Лукиана. Настоятель хотел уйти, видя, что больной бредит, но на какое-то мгновение ему показалось, что страдалец вот-вот отдаст душу Богу и сейчас он свидетельствует последние часы земной жизни своего послушника. Нельзя отказывать ему в праве быть выслушанным. — Исповедуйтесь, брат Лукиан, — избегая обращения "сын мой", вновь предложил настоятель с усталой жалостью, которая стала привычной и больше не возвеличивала его в собственных глазах, умножая гордыню. — Исповедуйтесь. Вам станет легче. Брат Лукиан выглядел несколько более оживлённо, чем тот живой труп, что говорил с настоятелем пару мгновений назад. К удивлению последнего, он пошевелился, затем, после нескольких натужных усилий, ему удалось сесть. "Как это похоже на то внезапное улучшение, какое настигает больного прямо перед смертью", — подумал настоятель с врачебной наблюдательностью. Что неудивительно — ведь пару дней назад он сам назвал себя лекарем душ. Лукиан смотрел в узкое окно, за которым виднелась жёлтая кирпичная стена и тёмные, ровные ряды монастырских виноградников; можно было видеть одинаковые фигурки в рясах, снующие меж виноградных кустов. Настоятель не прерывал его раздумий, невозмутимо наблюдая за больным. Наконец Лукиан заговорил: — Я был безродным сиротой; они подобрали меня на охоте... *** Он был безродным сиротой; они подобрали его на охоте. Как дикого зверёныша, который отбился от стаи. — Смотри, отец! — сказала она, указывая на лохматого оборванца, который, стоя на четвереньках, зачерпывал ладонью воду из родника и жадно пил, враждебно оглядывая подъехавших всадников. — Он здесь совсем один. Король был не слишком озабочен каким-то мальчишкой, однако всё же спросил: — Где твои родители? Мальчик смотрел на него исподлобья, без малейшего намёка на почтение; храп лошадей, яркие одежды знатных господ, их резкие движения настораживали его. — Не знаю, — сказал он. — Где же твой дом? — с любопытством спросила темноволосая девочка лет одиннадцати верхом на белом скакуне в дорогой сбруе. — Нигде, — угрюмо буркнул сирота, поднимаясь на ноги и собираясь уходить — ему, очевидно, казалось, что из этого разговора не выйдет ничего хорошего. Он всё ещё чувствовал угрозу. — Отец, посмотри на него! — указующий перст принцессы снова был направлен в сторону мальчишки. — Ему негде жить, как он несчастен! Отец, давай заберём его. В замке всем хватит места... — Мы не можем, Луиза, — отрезал король. — Я распоряжусь, чтобы его доставили в детский дом. — Прошу тебя, отец! Ты же знаешь, как там ужасно! Заберём его! Король закатил глаза; его узкие ноздри на породистом лице раздувались от раздражения, но он знал, что детский каприз неминуемо восторжествует. Сопротивляться было бессмысленно, как строить плотину посреди моря. *** Бирюзовый подол расшитого платья шуршал по садовой дорожке, вымощенной светлым камнем. Зеленоватые тени качались, испещряли фигуры идущих прихотливыми полосами, как невидимые волны. — Помнишь тот день? — её тихий голос нарушил послеобеденную ленивую тишину, перекрывая частые щелчки птиц в цветущих кустах и травяной шорох. — Какой? — переспросил Себастьян, ведь каждый день, проведённый рядом с ней, был для него памятным. — Когда мы впервые встретились. — Смутно, — отозвался Себастьян. — Помню лишь лесной ручей, всадников... Гнев вашего отца, когда вы начали просить за меня. Всё никак не могу понять, зачем вы это сделали. Принцесса остановилась у скамьи и опустилась на неё, затем принялась оправлять подол. Себастьян, скованный, присел рядом, стараясь ненароком не коснуться её пушистых кудрей, рассыпающихся по плечам. — Считай это моей прихотью, — улыбнулась Луиза. — Восемь лет назад мне казалось, что я могу сделать любого счастливым. — Так и есть, — Себастьян ухватился за эту фразу. — Брак с вами может сделать любого мужчину... — Ха-ха-ха, — рассмеялась принцесса, хотя прекрасно знала, что не следует так фривольно вести себя со своим личным слугой. Её лицо снова стало серьёзным. — Нет, нет. Ты не понял меня. Они помолчали. Себастьян смотрел на её тонкие руки, унизанные дорогими перстнями, которые их только портили, и из груди его рвались беспомощные и неподобающие слова. — Вы прекрасно выглядите, — наконец нашёлся слуга. Беззаботность исчезла с лица принцессы, и уголки её губ потянулись книзу. — Не надо, Себастьян, — с неожиданной серьёзностью попросила она, глядя на него из-под угольно-чёрных ресниц, похожих на крылья бабочки-траурницы. — Мне жаль, но я не могу... — Я люблю вас, — перебил её слуга, вскакивая и бросаясь к ногам Луизы. Он принялся судорожно и страстно целовать подол её платья, её пальцы, колени — всё, что попадалось, без разбора, как слепой. Принцесса слабо пыталась отдёрнуть руки, за которые хватался слуга. — Себастьян... Нет, Себастьян... — лишь повторяла она в полузабытьи. — Нас могут увидеть... *** — Так это правда? Луиза смотрела на него гордо, пытаясь скрыть вину и жалость, которые готовы были вот-вот хлынуть из её глаз цвета увядающих незабудок. — Что правда? — Вы выходите замуж? — Себастьян был похож на статую, застывшую у садовой арки, и лишь лёгкая дрожь выдавала его. — Да, — Луиза поднесла ко рту яблоко — последний урожай в этом сезоне — и надкусила его; с нижней губы побежала капля кисловатого сока. — Как же так? — следя за тем, как её жемчужные зубы впиваются в кожицу, продолжал спрашивать Себастьян. — Это всё из-за денег, да? Я слышал, что королевская казна погрязла в долгах. — Нет, — принцесса пыталась отвечать коротко и однозначно, чтобы не позволить себе лишнего. — Знать больше всего заботится не о богатстве, а о почестях. Я выхожу замуж из-за титула. — Принцесса, — упавшим голосом произнёс Себастьян. — Но как же всё, что между нами было? Вы ведь говорили... — Я была глупа, Себастьян, — хмуря брови, пожала плечами Луиза. Она разжала руку, и яблоко выпало из её руки. По какому-то внезапному наитию принцесса подошла ближе к арке, увитой пожухлым шиповником, оторвала шип и попросила: — Дай руку. Слуга послушно протянул ей раскрытую ладонь, и прежде чем он успел что-либо понять, Луиза резко уколола его в самый кончик безымянного пальца. Себастьян дёрнулся и изумлённо взглянул на горошинку крови, проступившую на коже. Луиза вытянула свою руку и, даже не зажмурившись, уколола себя. Себастьян был так озадачен, что не мог говорить. — Видишь свою кровь? Какого она цвета? — спросила Луиза, хватая его за руку и надавливая на палец; капля стала больше и поползла вниз, затем капнула на камень. — К... Красного. — А моя? — нетерпеливо продолжала она, явно ожидая какого-то особого ответа. — Тоже... — Нет, — она отпустила его палец, который до этого так яростно сжимала, и говорила так быстро, точно за ней гналась собачья свора: — Ты смотришь не так. Посмотри, как они смотрят, они все. Ещё раз, посмотри, внимательно, как смотрел бы мой отец, мать. Видишь? Видишь? Она настойчиво совала ему в лицо свой окровавленный безымянный палец на правой руке, и тут Себастьян всё понял. — Она голубая, — с горечью в голосе ответил он. *** Принцесса стояла перед зеркалом, поворачиваясь то одним боком, то другим. Она была в белом. — Мне жаль, что ты это видишь, — обратилась она к Себастьяну, который стоял позади и сжимал в руках её подвенечную фату. Слуге хотелось комкать её, бросить на пол и растоптать; хотелось разорвать на ней свадебное платье, швырнуть его в угол и... — Давайте убежим, принцесса, — тихо попросил Себастьян. — Я не могу. — Нас никто не найдёт, никто не узнает. Я умоляю вас. Луиза повернулась к нему — прекрасная, как всегда, но какая-то чужая. — Я не боюсь, что нас поймают. Дело совсем не в этом. У тебя не было родителей, ты сирота, и ты не знаешь, что такое ответственность. Я не имею права подвести свою семью, я единственная дочь и наследница престола. Ты понимаешь? — она вся сжалась, сгорбилась, точно какое-то бремя давило ей на плечи. — Я понимаю только то, что вы должны забыть о том, что у меня дурная кровь, и быть моей, — Себастьян быстро шагнул к ней, выронив фату, и порывисто обнял, прижимая к себе, но Луиза принялась неистово вырываться. — Нет! Нет! — кричала принцесса, отбиваясь от его поцелуев. — Я не буду твоей, никогда! Никогда! Какое-то быстрое движение промелькнуло перед её глазами, а затем тело пронзила острая боль. Себастьян отступил; лицо его, залитое лунным светом, было страшным, а руки тряслись. Луиза схватилась за грудь, в которой зияла ножевая рана. — Что ты сделал? — это было последним, что она успела сказать, прежде чем рухнуть на пол; на белой ткани распускался горячий, мокрый, кровавый цветок шиповника. *** Звон колоколов, бьющих тревогу, всё ещё гудел в ушах, когда Себастьян скакал во весь опор прочь от городских стен, не разбирая дороги и не понимая, что делает. Перед глазами мелькали поля, деревенские дома, лесные тропы, а он всё нёсся, не зная, зачем он это делает, где он, кто он такой и что оставил позади. Утро застало его распростёршимся на голой земле, среди скорченных осенью опавших листьев. Сделав над собой усилие, Себастьян вспомнил, что у него был конь, но его нигде не было видно. Видно, породистый скакун не отличался особой верностью и ушёл сразу же, как только седок потерял сознание и упал на землю. Ужасно хотелось пить. Себастьян пошёл наугад, с треском наступая на сломанные тонкие ветви, и вскоре вышел к лесному ключу, который вился свинцово-серой лентой и пропадал где-то вдали. Опустившись на колени, Себастьян зачерпнул ледяную воду и поднёс к губам. Воспоминание десятилетней давности пронзило его разум, как горящая стрела: он, стоящий так же, на четвереньках, как дикий зверь, и темноволосая девочка, взирающая свысока. Она показывает на него пальцем; она выбирает его... В голову Себастьяна мгновенно хлынули памятные моменты и полились скудными слезами по щекам; он вспомнил, что сделал, с невыносимой живостью и болью осознал свой поступок. Его Луиза, его будущая королева — он, он... — Господи! — уткнувшись лбом в грязь и рыдая, как ребёнок, выдавил Себастьян. — Господь всемогущий, помоги мне, укажи мне путь! Что же мне делать? Что мне делать?! Разум Себастьяна застлала плотная пелена, и он больше не слышал, не осязал, не видел засохшие листья и грязь. Был лишь голос. Он говорил ему: — Ступай в дом Божий, Себастьян. Очисти душу свою, облегчи бремя своё, вернись ко мне, ибо ты сын мой блудный, и я прощу тебя. Себастьян открыл глаза; голова его горела адским пламенем, отчего веки тяжелели, а вокруг всё казалось размытым и призрачным. Бог говорил с ним. Себастьян теперь его слуга, и он должен выполнить его волю. *** Промозглая серость наполняла келью брата Лукиана, сидящего за своим письменным столом над книгописанием. Свечное пламя дрожало от случайных сквозняков. Перо старательно выводило букву за буквой, чертило изящную чернильную вязь, и брат Лукиан чувствовал какую-то тяжесть на душе — она возникала каждый раз, когда он принимался за работу. Жизнь в монастыре казалась ему странным феноменом: послушники трудятся не покладая рук, делая вино, к которому никогда не притронутся, и переписывая книги, которые отправятся в богатые и знатные дома, подобные тому, в каком он когда-то жил сам. Нет. Подавить это. Не думать об этом, не вспоминать. Вспомнить о первом дне, когда он попал сюда. Что сказал ему настоятель? — Душа покаявшегося грешника для Господа Бога нашего дороже, чем душа праведника. Интересно, что бы сказал он, узнав, какой именно грех совершил брат Лукиан, как его нарекли здесь? Если бы он только знал, какой грех... У брата Лукиана вновь начала нагреваться голова, и он со вздохом отложил перо — больше он работать не мог. Молитвы не помогают, пост не помогает, труд тоже не помогает. Всё впустую. — Господи, — сказал брат Лукиан мрачно и тихо, сложив руки перед собой в мольбе. — Страшная тяжесть на душе моей. Я верный слуга твой, я сделал всё как ты говорил, но в разуме моём кипит геенна огненная. Направь стопы мои, Господи, на пути к искуплению грехов моих. — Укроти плоть свою, сын мой, — раздалось в его голове. — Кровь дурная не даёт покоя тебе. Освободись. И брат Лукиан сделал так, как велел Господь. *** — И я сделал так, как велел Господь, — закончил больной. На больничной кровати, под тонким одеялом, в углу неподвижно лежал человек; глаза его, водянисто-зелёные, почти не мигающие, были устремлены в потолок. В палате удушливо пахло медикаментами, мочой и хлоркой. Рассветная дымка клубилась за окном в первых лучах, рассекаемых острыми крыльями и пронзительными криками ласточек. — Что ж, это всё? — спросил пожилой человек в белом халате; в руках он держал планшет с бумагами, на котором делал какие-то пометки. Больной молчал, весь вид его выражал утомление, и он больше не хотел рассказывать. Поняв это, врач поправил на нём сбившееся одеяло и вышел — пациенту был нужен покой. За дверью его ждали. — Как он, доктор? — спросила пожилая женщина в строгом костюме, отрывая взгляд от телефона. — Есть улучшения? — Есть, и большие, — заверил её врач. — Только что он рассказал мне всю историю своей болезни от начала и до конца. Нужно было лишь немного подыграть ему. — То есть? Неважно, — тут же оборвала сама себя женщина. — Доктор, ситуация критическая. Ему через неделю сдавать вступительные экзамены, а он в таком состоянии. Вы можете что-нибудь сделать? Психиатр задумчиво улыбнулся, точно его разум набрёл на какую-то любопытную мысль. — Что такое? — пытливо спросила женщина, заглядывая ему в глаза. — Кажется, я понял, почему он считает, что у него нет семьи, — невпопад ответил врач. — Он всё ещё режет себя? — спросила женщина, оставив попытку дознаться, в чём дело. — Пытается. Снова требовал анализа крови. — Яс-сно, — с нескрываемой досадой процедила мать Себастьяна. — Вы осуждаете его, — заметил врач. — Зря. Он просто пытается очиститься. Его разум знает, что он нездоров и сломлен. И вы злитесь на меня — думаете, что я не делаю всего необходимого. Это не простуда, мадам. Это человеческая психика, душа, если хотите, и я всеми силами пытаюсь вылечить её. Но тут нет универсального решения. По лицу пожилой женщины было видно, что она совсем не поняла его. Попрощавшись с матерью пациента, психиатр задумчиво пошёл по больничному коридору, думая о том, как подробны и реалистичны могут быть фантазии; какой игрушечной и глупой может казаться реальность. "Я профнепригоден", — ехидно усмехнулся он про себя. Взглянул на пометки на своём листе. "Сенестопатия... Бред... Сонный паралич..." Сломанная, страдающая душа или физиологическая особенность, аномальное строение мозга? Может, недостаточная выработка гормонов? Дурная кровь? Остановившись у окна рядом с санитаром, который осматривал Себастьяна до его посещения, психиатр улыбнулся и сказал: — Человек никогда не сможет достичь равновесия.