Red Violin

      Патрик Джейн поерзал в кресле из красного бархата и нетерпеливо пролистал театральную программку, не вникая в ее содержание. Он выкупил всю театральную ложу, чтобы не отвлекаться на бессмысленные разговоры окружающих людей, но ожидание уже затянулось.       Он постучал программкой по колену и посмотрел на часы, с облегчением отметив, что концерт начнется уже через пять минут. В Симфоническом оркестре Сан-Франциско появилась новая скрипачка, и он хотел услышать ее выступление. Авторы музыкальных обзоров бредили ею, называя ее самым невероятным, что случалось со скрипкой со времен Яша Хейфеца, и Патрику очень хотелось самому узнать, оправдывает ли она этот ажиотаж.       Сегодня было последнее выступление сезона. Он приехал слишком рано, не в силах справиться с нетерпением. Это было первое подобное событие за последние годы, которое вызвало в нем такой интерес. Восторженные отзывы критиков подогрели его ожидания насколько, что он оказался у входных дверей театра, как только они открылись. В итоге он ждал в пустой ложе уже почти час.       На самом деле, это не имело большого значения, других дел у него все равно не было.       Музыка стала его новым увлечением. Он пробовал и другие: алкоголь, наркотики, живопись, секс. Дурацкие приключения для адреналиновых наркоманов, но ни одно из них не давало того, что ему было нужно. Он быстро понимал, что каждое такое увлечение лишь временно заполняет его внутреннюю пустоту, но ничего не длилось долго. Ему требовалось нечто большее.       Музыка пока работала. В его личном рейтинге она была ниже, чем купание голышом в Тихом океане, но выше, чем алкоголь или секс. Основная проблема в том, что нужную музыку необходимо было найти. В мире много музыки, это правда, но для него 99% было бездушным дерьмом. Ужасающий хлам, выпускаемый звукозаписывающими компаниями для широкой аудитории, базировался на формуле, которая включала смазливого вокалиста, популярную лирику и записанную в студии мелодию. Он мог бы поклясться, что во всех этих мелодиях был металлический звук, чего было вполне достаточно, чтобы он всерьез рассматривал отказ от музыки в целом.       Но всё же был один процент, который упорно боролся с остальной частью хлама. Музыка этого одного процента могла возносить, могла окрылять. В минуты невероятной грусти она заставляла одиночество отступать, нотами связывая слушателя и музыканта. И самое главное – она заставляла чувствовать.       Это то, что было ему нужно в первую очередь. Прошло пять лет, с тех пор как он потерял Анжелу и Шарлотту. Пять лет, как абсолютная пустота накрыла его. Пять лет, как он потерял способность чувствовать.       Патрик до сих пор помнил каждую деталь того тошнотворного дня. Шелк галстука сквозит сквозь пальцы, когда он готовится к шоу. Вишневый вкус блеска для губ Анжелы, когда она целует его на прощание. Горячие огни студии. Самоуверенность, почти граничащая с эйфорией, когда он «цепляет» зрителей, манипулирует ими. Удовлетворение, с которым он садится в машину после грандиозного финала. Он помнит дорогу домой, которая занимает в два раза меньше времени, потому что один из благодарных клиентов подарил ему Maserati, а кого волнуют ограничения скорости? Враньем или гипнозом он мог вытащить себя почти из любой передряги, он был в этом хорош.       Дом очень тих, когда он приезжает, но уже поздно, и в этом нет ничего необычно. Он надеялся вернуться до того, как Анжела пойдет спать, но в доме темно, и он поднимается по ступеням, с нетерпением ожидая, как залезет к ней в постель.       Он помнил дыру страха, которая образовывается в его животе, когда он читает записку на двери спальни и понимает ее значение. Он в панике хватает дверную ручку, врывается в комнату, в отчаянии желая добраться до жены, убедиться, что все это неправда, что все в порядке и ничего не произошло.       Анжела мертва. Мужчина стоит рядом с ней и глядит на нее почти с любовью, вытирая лезвие ножа. Он поднимает глаза, когда Патрик входит, и с любопытством наклоняет голову. Как бы он ни был удивлен приходом Патрика, он с интересом наблюдает за реакцией на свою работу. На нем маска и капюшон, но пронзительные голубые глаза хорошо видны. Они следят за сменой эмоций на лице Патрика, как ученые обычно наблюдают за особенно интересным экземпляром.       Тупой шок. Неверие. И, прежде всего, черная, беспощадная, разрывающая душу боль. Все это проносится на лице Патрика, когда он смотрит на безжизненное тело своей прекрасной жены, которая никогда больше не будет целовать его губами с вишневым блеском. Груз боли угрожает разорвать его легкие, парализовать навсегда.       Он переводит взгляд на мужчину с ножом, и чистая, ослепляющая ярость накатывает на него, оттесняя боль. Безоружный, он бросается на него, горя желанием разорвать человека, который разрушил все, что было ему дорого.       Мужчина в маске кидается к окну в попытке сбежать, но Патрик хватает его за шиворот и ударяет о стену.       Мужчина не паникует. Почти спокойно он поднимает нож и делает длинный разрез вдоль предплечья Патрика.       Патрик даже не чувствует этого, он обхватывает пальцами горло человека и ударяет его головой об окно.       Стекло трещит, когда он бьет его головой этого человека – раз или два. Окно разрушено. Повсюду стекло.       В голубых глазах появляется страх. Смутно Патрик осознает, что этот человек не привык бояться. Мужчина в маске сильнее его, более опытный боец. Но сейчас слепая ярость на стороне Патрика, а мужчина не ожидал, что сегодня вечером его ждет драка.       Человек проводит лезвием вдоль плеча Патрика еще раз. Патрик ревет от ярости и отбрасывает нож в сторону, хотя сейчас это лишь раздражение на уровне комариного укуса. Досадное, не стоящее внимания.       Он бросает человека в маске на пол и прижимает его сверху, пока тот не успел отползти или придумать что-нибудь, чтобы защититься. Он становится коленями на грудь мужчины и вновь сжимает пальцы вокруг его горла. Незнакомец пытается бороться, но Патрик крепко держит его и давит сверху своим весом. Он сжимает пальцы.       Проходит ужасно много времени, прежде чем у этого человека останавливается дыхание. Кровь скатывается по руке Патрика, делая его пальцы скользкими и липкими, но он не отпускает горло. Он ждет, чтобы быть абсолютно уверенным, что убийца мертв, а затем разжимает пальцы.       Часть эмоций возвращается к нему, и он бросается в комнату Шарлотты.       Он не думает, что каких-либо слов будет достаточно, чтобы описать то, что он чувствует, когда находит ее.       Она выглядит мирно, как будто спит. Только лужа крови портит иллюзию. Патрик плачет и берет ее руку, целуя маленькие пухлые пальчики. Он забирается в двуспальную кровать рядом с ней и прижимает ее крошечное тело к себе. Он раскачивается из стороны в сторону, рыдая, пока не начинает казаться, что его горло разрывается изнутри. Легкие словно заполнены его собственными слезами, и ему почти невозможно дышать.       Он плачет долго. Когда он выплакивает все слезы, он начинает чувствовать головокружение. Он смотрит на себя и видит, что его кровь перемешалась с кровью Шарлотты. Он смутно осознает, что может умереть от потери крови.       Облегчение накатывает на него. Он умирает. Слава Богу. Ему не придется с этим жить.       Он целует Шарлотту в лоб и утыкается лицом в ее сладко-пахнущие волосы. Он прижимает ее ближе к себе и закрывает глаза, желая, чтобы тьма окутала его. Его последняя мысль перед погружением в беспамятство – по крайней мере, ему не нужно будет жить без них. ***       Но он не умер. Он очнулся в больнице на следующий день с повязками на руках и разрушенной жизнью.       Врачи сказали, что ему повезло. Соседи услышали звон разбитого стекла и сразу вызвали полицию. Фельдшеры скорой помощи нашли его, свернувшегося вокруг тела Шарлотты, спустя пятнадцать минут. Они успели как раз вовремя.       Он часто с горечью думал, что если бы они опоздали на несколько минут, то он бы благополучно избежал этой жизни с ужасным грузом на груди, мешающим ему нормально дышать каждый чертов день. Когда все становилось действительно плохо, он забавлял себя мыслями о мести благонамеренным соседям и героическим фельдшерам. Конечно, он так и не осуществил ни одну из них. Требовалось слишком много усилий, чтобы расшевелить себя и найти энергию для выполнения любой его схемы. Легче было притвориться, что он простил их. Неопытным глазом это могло быть ошибочно принято за благодарность, а он не спешил менять ничью точку зрения. Вместо этого он повернулся лицом к стене и не говорил ни с кем в течение двух месяцев.       А потом в нем образовалась пустота. В тот момент она была желанной передышкой от боли, а сейчас он не мог избавиться от нее. Она стала чем-то вроде паразита, неустанно поедающего его изнутри. И если он не найдет способа бороться с ним, то дальше будет только окончательное безмолвие. ***       Воздух начал потрескивать и меняться, пока оркестр настраивался. Наконец-то, почти началось.       Огни погасли, и толпа затихла. Дирижер вышел на сцену под восторженные аплодисменты. Это был привлекательный темноволосый мужчина, примерно возраста Патрика, блистательный в своем белом галстуке и фраке. Он поклонился зрителям, затем организатору концерта. Патрик подавил желание закатить глаза. Высокомерный болван. Интересно, сколько женщин в оркестре поддались сомнительным чарам этого волка во фраке? Три, решил он через некоторое время: флейта, кларнет и скрипка. Он изучил всех трех женщин повнимательнее. Флейту и скрипку он мог понять, учитывая их семейное воспитание, но кларнету явно следовало подумать получше.       Дирижер постучал палочкой по пюпитру, широко взмахнул, и концерт начался.       Первый номер состоял из музыкальных частей, которые Патрик много раз слышал прежде. Моцарт. Несомненно, талантливый композитор, но не его любимый. Оркестр исполнял фрагменты безупречно, но Патрик ерзал от нетерпения. Выступление отвечало всем требованиям, но не более того. Ничего ценного, о чем стоило бы писать. Он заставил себя сосредоточиться, угрюмо думая о том, что у подобной игры нет никаких шансов, чтобы встряхнуть его.       Когда первая часть концерта закончилась, Патрик вежливо похлопал с остальными зрителями, стараясь не позволить скуке сорвать его с места.       Возбужденный шепот прошел по аудитории. Наступила тишина, которую разорвали бурные аплодисменты, когда солистка появилась на сцене.       Патрик выпрямился в кресле, желая взглянуть на предполагаемого виртуоза.       Это была миниатюрная женщина, но двигалась она с уверенностью и изяществом. Темные волосы собраны сзади в элегантный узел, открывая идеальную кожу цвета слоновой кости, слегка усыпанную веснушками. Зеленые глаза сверкали ярче блестящей изумрудной зелени ее платья.       Одним словом, она была прекрасна.       Патрик разочарованно откинулся в кресле. Он должен был знать, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он и раньше видел этот феномен. Весь ее “талант” был раздут из ее необыкновенной привлекательной внешности. Критиков и зрителей было легко поймать на красивое лицо. Он смотрел, как дирижер берет ее руку и оставляет изящный поцелуй на тыльной стороне ладони, когда она встречается с ним в центре сцены. Судя по всему, у дирижеров тоже нет иммунитета на нее, подумал он с отвращением.       И вот так проходил его вечер. Он был соблазнен перспективой невероятного музыкального опыта и все, что он сейчас получит – это повторное воспроизведение классических шедевров, которые явно заслуживают большего, чем бледной претендентки на величие, даже если она шла в крайне привлекательной упаковке. Он смотрел, как она подняла скрипку и установила ее на ключице идеальной формы, готовая начать играть. Что ж, он не из тех дураков, которые ждут, затаив дыхание, чего-то впечатляющего, его не проймешь красивым лицом.       Затем она коснулась струн смычком, и всё изменилось.       С первых же нот он погиб. Это была музыка в лучшем виде: душераздирающая, головокружительная, божественная. Она не просто изучала Чайковского, Баха и Брамса, она словно училась с ними, и теперь следовала их советам, как довести их произведения до совершенства. Как будто она лично знала каждого из этих легендарных людей во время их жизни. Как будто она держала их руки, ведя через самые темные моменты отчаяния; улыбалась и праздновала с ними мгновения чистой радости.       Её тонкие пальцы летали вверх и вниз по струнам, как птица без устали порхает по ветвям дерева. Её правая рука управляла смычком с властью Дианы, управляющей своим луком, но ее смычок был создан не для охоты и убийства.       Он смотрел, пораженный тем, как он ошибся в ней. У этой женщины было не только красивое лицо, она знала, что такое горе и боль, радость и сострадание. Все ее тело раскачивалось с музыкой, как будто он была захвачена ею, или, возможно, она сама была музыкой. Эта женщина знала, что значит страсть, она знала, что значит чувствовать.       Ему хотелось рыдать, когда она играла скрипичный концерт Мендельсона ми минор. Он был ошарашен, когда она играла 24 каприс Паганини. Она выполнила сложный отрывок безупречно, иногда игриво дразня, иногда – с черной тяжестью. Он слушал, как она восхитительно заканчивает Бахом, чистые прозрачные ноты эхом проникали в него с каждым новым касанием смычка о струны.       Он не хотел, чтобы концерт заканчивался, осознал он это с отчаянием, которое не испытывал уже так давно. Он почувствовал безысходность, когда дирижер объявил финальную часть; тревогу, когда она ушла за кулисы; облегчение, когда она вышла на бис. Когда она закончила, аудитория взорвалась бурными аплодисментами, вскакивая на ноги в едином порыве.       Патрик не вскочил. Он не аплодировал. Он просто сидел, абсолютно завороженный.       Она застенчиво улыбнулась, поклонилась с остальным оркестром и затем снова ушла со сцены.       Зал наполнился восторженной болтовней. Зажглись огни, и люди начали подниматься с мест, чтобы забрать свои пальто. Они проходили вдоль своих рядов, тянулись к проходам, пока театр почти не опустел.       Патрик не двигался, все еще уставившись на сцену.       Он глубоко вздохнул. Было ясно одно.       Тереза Лисбон разрушила его стены.       Он коснулся груди кончиками пальцев, пораженный тем, как бешено колотилось сердце. Это решило всё.       Он должен встретиться с ней.