Burnt cream

Когда идешь через ад - не останавливайся. (с)

- А здесь, в общем-то... Мило. Даже стиль присутствует. Это что-то вроде ковбойского авангардизма напополам с винтажной олдскульной тематикой? Ну, я бы так назвала те жуткие панели на фоне этих цветастых обоев... А это пятно под потолком, это такой дизайнерский ход, наверное? Стайлз воровато оглянулся и для приличия нюхнул распахнутый воротник собственной рубашки - здесь пахло жареным маслом и замаринованными в чесночном соусе кольцами лука, ему стало стыдно перед ней уже хотя бы за то, что этот запах набрал ему слюны во рту так, что скулы онемели от голода. Лидия без задней мысли переложила ногу на ногу, и он, засмотревшись, случайно влез пальцами в прилепленную ко дну стола чужую жвачку, отчетливо почувствовав во рту привкус пластика и сухой лактозы. По привычке скривился, скорчил идиотскую рожу, проклял себя на чем свет стоит - идиот-идиот-идиот... Лидия не заметила - сделала вид? - не повела пренебрежительно плечами, не усмехнулась даже брезгливо, бровью не повела - ла-а-а-асково, аккуратно, предельно нежно взорвала на осколки все предшествующие себе стереотипы в очередной который раз; легче не стало.  Стайлз знал, что пыльным придорожным забегаловкам на заправках Лидия по-любому предпочтет уютные девичьи кофейни так хорошо, как точную дату каждой вечеринки на ее календаре, как то, что рыжий - на самом деле клубничный блонд, и то, что вместо крови у нее - сахарная глазурь, не иначе, - знал тоже.  Стайлз отпускает тупые плоские шуточки, неотрывно смотря ей в глаза. Ему не стыдно, он не смущается, знает цену своему сарказму - но стискивает челюсти от понимания, что не так всё должно быть с ней, не таким должен быть он к ней, не должен он быть здесь в принципе; Лидия в ответ улыбается ему, и по-детски вздернутая ее верхняя губа оставляет отпечаток матовой помады на нижней - с такими губами в богини или порно-актрисы для начала, такими губами нашептывают порчи, стонут от страсти, кричат в преддверии смерти, такие губы привычно безвкусны, но как ягодный сок - если прокусить до крови. А вдруг? "Расскажи мне побольше о ковбойском авангардизме, Лидия, мне так интересно. Ты ела сегодня, спишь хорошо, кошмары не мучают, честно только, говори, что гложет тебя, Лидия, не молчи?" - Стайлз перехватывает ее рассеянную "нездешнюю" улыбку, и перехватывает миленькую растрепанную официантку для заказа.  Стайлз хочет отвезти Лидию в ароматную кондитерскую на улочках какого-то Прованса, надеть на шею золотые кулоны в виде сердец, катать ее на края света в бесшумных кабриолетах, чтобы ветер развевал волосы ее под открытым небом, Лидия создана, создана для этого, и все же... И все же Стайлз не хочет. Стайлза не смущает: придорожная забегаловка на склоне крутого обрыва, след от удушья веревкой на ее шее, выжженный на солнце тарахтящий джип за старым окном, это предел. Его мир - его Лидия. Попробуют позариться - не отдаст, отберут - отвоюет обратно... Где-то он видел уже такое, обостренное же чувство дежавю - Эллисон пьет обыкновенный мятный чай, шевелит губами еле-еле, Лидия доверительно перегибается к ней почти через весь столик, заглядывает оленьими своими глазами в беспокойное лицо, пышная грудь за кружевом прозрачной блузки вздымается от волнения.  Лидия в совершенстве корчит из себя английскую леди - деликатно надкусывает сконы* с изюмом и по классике сочетает оксфорды с клетчатыми юбками, а завтра, как истинная калифорнийская школьница, напялит розовые кроссовки и закажет двойную порцию сиропа в свой горячий шоколад. И плевать на фигуру - раз в неделю можно. И плевать на разы: "Неужели ты не понимаешь, глупая, неповторимая Лидия - как поразительна ты вся от макушки до пят, трепетный тонконогий олененок: мягкие круглые плечи, румяные щеки, короткие детские пальцы... Красные пятна горят на белой шее, ползут к груди и раковинам ушей, дай же... Дай же мне защитить это.  Лидия ест аккуратно, отщипывая пальцами по маленькому кусочку, а он хрустит оберткой от чизбургера и по уши пачкается в расплавленном сыре. Лицо Лидии забавно вытягивается, на секунду, кажется, она даже перестает жевать, не так в ее присутствии должны вести себя джентльмены, оборотни или простые влюбленные подростки, кто бы то ни был.  Лидия хмыкает, поджимает губы, прячет для приличия снисходительную улыбку - без удовольствия отмечает, что раздражения в ней нет, нет его, хотя и должно быть, упрямо не отводит взгляда, - Стилински смотрит, смотрит, смотрит жадно и глупо, ну не дурак ли?  Стилински не стыдно - сыр плавится на его пальцах, в уголке губ - смазанный след от кетчупа, маринованным луком несет все-таки именно от него, - и Лидии тепло подкатывает к горлу пульсирующими волнами, она благополучно может списать это на тошноту. Он комкает в неуклюжих пальцах смятую использованную салфетку и попадает мимо, целясь в ее опустевшую чашку. Когда через секунду нервно и смешно снова заталкивает ее туда же, бубня себе под нос что-то дофига самокритичное, Лидия закатывает глаза, но знает - он разглядит ее безудержную улыбку почти такой же самой, как тогда, когда забил свой первый в жизни гол, - не ошибается, проницательный недоумок Стилински. Трогательный, славный, умный-умный мальчик... И чего вдруг, спрашивается, за окном пахнет грозой и хвоей промокшего леса? - Ты думаешь, Лидия: "Бедный, влюбленный по уши Стайлз". Ты размышляешь: "Я не оттолкну его, но и близко не подпущу, незачем он мне". Ты считаешь, я хороший, я не обижу и в обиду не дам. Ты знаешь, я ведь так... Так хочу тебя себе, Лидия. Лидия незаметно косит в его сторону и совсем беззащитно вздергивает брови, она всегда делает так, когда растеряна, и на половину не представляя, как действует этим на других: совсем малышка, мелкая, лицо мультяшное, смазливое, полноватые покатые бедра: не ровня высокой звонкой Эллисон, а хрен с ним, разбор полетов давно не помогает, нечего и стараться... Стайлз напряженно поджимает губы и крепче сжимает ручки руля - у него мальчишеские неразвитые руки, на удивление широкие в области ладоней, волосы в кипише на голове, и нецензурная фраза на темной футболке безмолвно посылает ее на три известные буквы, - Лидия в облаке духов и ароматизированных кремов приносит в его душный салон искусственную весну, никуда не уходит.  Мя-я-ягкая, душистая, ароматная - экслюзив для ценителя, муза для дьявола, вишенка на взбитых сливках. Она - та самая ванильная сладость американского печенья, коричная мякоть теплой булочки, тот самый лавандовый лепесток в черничном пироге, - без нее можно, но, попробовав один раз, уже не откажешься, несправедливо это, нечестно, грызет себя Стайлз, он хочет отпустить ее, плюнуть, раскрошить пальцами пряничное ее сердце, и горит пусть синим пламенем эта Лидия, и все же... Стайлз хрустит затекшей шеей и почти истерично срывается на обреченный смешок. Лучше, чем любить Лидию, Стайлз умеет только смеяться над самим собой... "И неужели не понимаешь ты, милая жестокая Лидия, насколько сладкой может быть твоя улыбка, голос - тягучий сироп, губы - жженый сахар: марципановая кожа, струящиеся тыквенные волосы, карамельно-яблочные глаза... Словно в замедленной сьемке он наблюдает, как зрачки у Лидии ширятся размером с космос: она вжимается в спинку сидения и поджимает под себя голые колени - словно под воду ныряет. Стайлз резко давит на тормоз и легко разжимает ручки руля. Вода спокойно смыкается над ними...