Speculum Oculos

Я засну под кипящим солнцем, разморюсь в полевой траве; пусть приснится ирис в колодце на сухом и глубоком дне, пусть приснятся мои качели, пусть мне снится моя весна — помнишь, мама, как чисто пели? Ах, не помнишь… Ну да. Ну да. А меня всю трясет, колотит, шаг вперед — и в могучий круг; кто не с нами, конечно, против, кто к плечу, тот, конечно, друг. Это ясно, конечно, ясно, но туманит мой ясный взор, эти смерти, они — напрасны, и не видит никто в упор, что земля через силу дышит, облака превратились в смрад. …ветер в поле траву колышет. Устремляю наверх свой взгляд. Там так тихо и, верно, папа так соскучился… да и я, так мягка, словно кошки лапа, та отчаянная рука, те коричневые ресницы, не похожие на мои, и в глазах тех как будто лица, что неведомы до весны. А весна наступила скоро, тут и там перебежки в сон, вон и поезд, скрипят вагоны, да и Гарри, конечно, вон, а на мне — голубое платье и замызганный старый твид, он как будто кричит «Дерзайте!», ну, а я принимаю вид и немного спускаюсь ниже — кто же будет искать луну? Я теряю себя и книжки, оставляя себе одну, в ней как будто видна разгадка (бестолковый такой вопрос), по весне все размыто, шатко, и по коже бежит мороз, в голове пустозвон и ветер, выгибаю бесстыдно бровь, под замок меня да и в клетель, что губить молодую кровь, сумасшедшая и смешная, не похожая на себя, дайте мне горячее чаю или в грудь острие копья… что возьмете совсем не важно, только дайте поспать, прошу… Я засну под кипящим солнцем, чтобы вновь испытать весну.