Я рядом... Я буду рядом, мальчик

      Очередное бегство, очередная попытка уйти от погони, но в боку болью пульсирует рана, а лёгкие неприятно жжёт холодный, морозный воздух. Сколько раз он так уже бежал? Сколько раз получал раны и отлёживался в промёрзших полуразрушенных домах, где вечно царит голодный холод, стремящийся вырвать из тела всё тепло, как вырывает плоть из туши травоядного хищник. Но он выживал, кровь не давала умереть, кровь и знания… Их знания, тех, что оставили, что забыли его. Он это знает, он это помнит, ведь сколько бы их взгляд не натыкался на него, они не узнавали, он был одним из тысяч. И он выживал, выживал, воя от боли в ранах и выбитых суставах. Выживал, порой давясь испорченными продуктами. Он дышал и продолжал двигаться, когда падая на тонкий лёд уходил под воду, когда мокрую одежду сковывал жгучий беспощадный мороз, когда тело, коченея, превращалось в лёд. И он бежал, не смотря на кровь, что сочилась из раны, не смотря на сильную боль в рёбрах – подарок гренадёра, не смотря на то, что устал.       Бег… Как это знакомо, так словно он вновь кому-то что-то должен, так словно он вновь не имеет права опоздать.       Несколько поворотов и преследователи отстали, он бредёт к полуразрушенному, с осевшей внутрь крышей, сарайчику на краю города. Там лежит полусгнившая солома, валяются обрывки замусоленной ткани. Там он отдохнёт, залатает рану, и там же просидит долгое время, пока голод и холод не выгонят на поиски еды, будто бродячую собаку. Впрочем, он и есть собака, выброшенная хозяевами на улицу, на холодную голодную улицу, где тёплые убежища давно заняты, где еды мало, а люди могут и отравить, и избить, а то и ради забавы закидать камнями.       Рана болит, и холодное убежище, в которое приходится протискиваться на четвереньках, принимает израненное тело. В небольшую дыру льётся свет, сегодня на удивление безоблачный день, что позволяет быстро залатать да залить, украденным когда-то, чистым спиртом рану.       Боль, с шипением и словно бы чавканьем, впивается в мясо, она дёргает нервы, стараясь вырвать стон да выдавить слёзы. Но горло больно, и из него не вырвать и звука, а глаза давно не слезятся. Огрубевшие от морозов руки исследуют более старую, но с трудом заживающую рану на груди, из неё сочится сукровица, что явно лучше, чем гной.       Желудок сводит в спазме, надо найти еды, хорошо хоть торговцы недалеко ставят свои палатки, может удастся чего утащить. И он выбирается, тело движется тяжело, но в мыслях он радуется тому, что прошлой ночью удалось постирать одежду да найти место, где быстро её высушить. Теперь он не воняет, теперь он сойдет за горожанина, а не бродягу. Движения скованные, а холод грызёт пальцы, сейчас нет ветра, сейчас хорошо. Возле угла дома, на пересечении улицы и одного из закоулков, стоят ящики с хлебом, от них исходит восхитительный аромат. Похоже, их только вынули из печи.       Привычным, чужим движением, он легко крадёт выпечку. Его хорошо научили красть, чужие навыки давно стали рефлексами. Еда жжёт пальцы, пока он скрывается в узких улочках.       Но вскоре в голове появляется пелена, и она словно шёпот, шёпот сводящий с ума, шёпот твердящий о враге. И тело само начинает двигать настороженно, словно и нет ему дела до желаний владельца. Словно не он решает, что делать, а они, те чьи следы стали его следами. Тело дёргается, разворачиваясь лицом к опасности, но пронизанные холодом мышцы сводит судорога, болезненная и такая знакомая, опасность обрушилась сверху, и два тела падают на землю.       Сталь, о эта знакомая, хорошо изученная сталь клинка. Этот механизм спасавший жизнь много раз, механизм потайного клинка. Но сейчас этот механизм на чужой руке, он повинуется чужим желаниям, и он пьёт сейчас его кровь, кровь одного из тех, кому он должен был служить. Едва видящий взгляд скользит по лицу напавшего, что не скрывает капюшон, и цепляется за шрам, шрам проходящий через правый глаз. На периферии зрения мелькает вновь занесённая для удара рука, ведь первая рана не смертельна, если в течении суток найти врача.       Но смерть не приходит, знакомое синее одеяние мелькает перед плывущим, расфокусированным взглядом. А покой был так близок, может быть он наконец смог бы отдохнуть.       - Добей, - жалкий хрип из горла, он слово продирается сквозь связки, чтобы достигнуть чужих ушей уже тогда, когда произнёсший теряет сознание.       Незнакомый потолок, но столь знакомая ситуация, взгляд натыкается на профиль, что подсвечен пламенем в камине. Взгляд серых глаз скользит по комнате, но вскоре перемещается на очнувшегося. Их обладатель – враг, но он смотрит спокойно, там нет ни раздражения, ни привычного холода. Мужчина молчит, он смотрит внимательно, словно готовится сказать что-то способное перевернуть этот мир.       Хочется спросить, губы не слушаются, хочется закричать, но сил и на хрип не найдётся. Он так устал, ему просто хотелось уснуть и никогда не просыпаться, ведь он просто бродячий пёс.       - Я рядом… - тихо произносит тамплиер, тихо и как-то глухо. – Я буду рядом, мальчик.       Тишина окутывает теплом, и хозяин серых глаз повторяет:       - Я буду рядом, мальчик…