Фантазия

Если увидите ошибки, отметьте их, пожалуйста, в ПБ Люциус, к стыду гордого аристократа, любил сильных личностей. Когда он был ребенком, все его мысли занимал отец: мальчик буквально благоговел перед большой и сильной фигурой Абраксаса. Ему доставляло дикое удовольствие находиться в его тени, слушать глубокий пробирающий до костей голос, наблюдать за отцом и, если мальчишке только предоставлялась возможность, принимать его сторону в спорах и дискуссиях. Быть с ним. Идти за ним. Отец был для Люциуса идеалом во всех отношениях очень долгое время, но отнюдь не до самой своей смерти. С приходом юности потребности души и желания наследника рода Малфой ширились, росли. И вскоре Абраксасу просто не осталось места в сердце сына. Его вытеснили более сокровенные и сильные желания… Сейчас же Люциус, уже сам ставший отцом, обозвал бы их — прихотями или даже похотями, а после скривил бы своё красивое лицо и отвёл взор серебряных глаз в сторону. Ведь с его сыном, с Драко, сейчас происходило то же самое. Просто на этот раз Люциусу самому пришлось столкнуться с холодом в глазах единственного и обожаемого им ребёнка…

***

«Он не позволил себя обнять». Когда такое произошло в первый раз, мужчина даже не придал тому значения. Или просто не хотел придавать, испугавшись столкнуться с правдой. Да и что Люциус мог сделать? Это было абсолютно нормально. То, что сын отдаляется от него, было совершенно естественным этапом взросления. Потому, не продолжая боле борьбу за внимание своего ребёнка (и по сути даже не начиная её), Лорд Малфой добровольно отошёл на второй план, оставив юношу наедине с его собственными желаниями. Однако совсем не без грусти и ревности, маг наблюдал, как сын день изо дня всё больше и больше отдаляется от него, не просит, не зовёт, даже не смотрит в его сторону с прежней лаской и нежностью. Драко же, в свою очередь, не замечал грустных, полных тоски глаз, что ещё совсем недавно царствовали в его сердце и с ужасающей лёгкостью подчиняли себе мысли и мечты; занимали то место, после которого стояли крепкие объятья, сильные руки и улыбка на тонких, но необычайно выразительных губах. Мальчик всецело был поглощён новыми идеями, был занят кем-то другим. Когда же Люциусу стало известно, кто именно оттиснул его с трона из драгоценных камней и дорогих слов, горечь, заполнявшая сердце, стала ещё более невыносимой. Ведь этого человека нельзя было просто растоптать, от этого человека нельзя было избавиться. И теперь оставался только один вопрос: когда же всё это, чёрт подери, началось? Всё началось, когда Драко нашёл Тома Риддла. Именно тогда были посеяны первые семена этого странного «увлечения». «Влечения», — мысленно поправился Люциус. А затем послушный сын впервые пошёл против отца, вынеся эту неприметную книжку из мэнора, желая возродить тень Господина. Лишь тень. И только. Всё кончилось плохо, но меньше, чем об утраченном домовике и страхе перед будущим гневом Господина, Люциус боялся поговорить с собственным ребёнком. Впрочем, закрывать на это глаза он тоже был не намерен. — Зачем ты это сделал? — Я захотел. — Почему? Драко не ответил. — Он угрожал тебе? — попытался пробить стену Люциус. — Он сказал: пожалуйста. Несколько лет прошло с тех пор. Малфой-старший чувствовал, как всё самое дорогое на глазах превращается в песок и проходит сквозь пальцы, рассыпается и прахом тает, умирает, погибает в пламени близящейся войны. За окном была весна, но серое небо, казалось, не знало об этом. Дождь бил по окну, холодные капли, тяжёлые и серые, с боем протягивались к земле, падали и разбивались, падали и разбивались… Лорд Малфой внимательно следил за ними болезненно красными глазами. Он был выбрит, волосы богато лоснились на жёлтом свету свечей, на нём была дорогая одежда и обувь, ногти острижены, тело мытое и чистое, однако, несмотря на всё это, Люциус ощущал себя грязным бродягой. Мужчина вздохнул — вернее жадно вобрал носом воздух, а затем шумно его выдохнул. Узкая грудь аристократа замерла, а глаза напротив задвигались, взгляд усталых глаз вернулся к только что прочитанному письму. «Я всё решил… Этот год был бессмысленно тратой времени… Я всё решил ещё прошлым летом… Ты не можешь запретить мне этого… Ты должен быть горд мной… Я не понимаю твоих протестов… До свидания, многоуважаемый отец…» Это «Многоуважаемый отец» звучало холодно и так, словно это была министерская должность. То есть не имела под собой ничего, кроме красивой формальности, прикрытой не менее очаровательной тряпкой, которой обычно вытирают пыль с особенно старых и древних экспонатов в музеях, где магию применять просто опасно. Люциус приподнял рукав мантии и вперил взгляд в Тёмную метку, она чуть заметно пульсировала. Лорду Малфою было двадцать, когда она появилась на его руке. Впрочем, слово «появилось» не совсем верно отражало то, что именно произошло в тот день… или ночь? Может быть, это было ранее утро? Или вечер? На самом деле мужчина помнил лишь обжигающую боль в предплечье, судорогой, прокатившуюся по всему его телу, свои хриплые стоны и страх перед Смертью, чьё присутствие он явственно ощутил в те минуты или, быть может, часы, дни. Единственное в чём можно было быть уверенным так это в том, что с тех пор аристократ наверняка знал, почему носит имя «Пожиратель смерти». Он умер в тот день, а потом… Люциус раскрыл рот в беззвучном стоне и вновь посмотрел на письмо. — Драко… — шёпотом произнёс мужчина и уткнулся лицом в лист пергамента, словно пёс, принюхиваясь к запаху, что исходил от листка. Драко не любил одеколоны, но они были необходимы, как этикет и манеры. Люциус лично подобрал сыну аромат ещё в ту пору, когда его мнение хоть кого-то интересовало. Уязвлённая гордость вдруг заныла. Волшебник смял листок в ладони и, не выпуская его, вскочил с кресла, вышел из кабинета и помчался вверх по лестницам. Комната Драко встретила Лорда Малфоя неприветливым полумраком. Люциус запрещал домовым эльфам убирать здесь до самого последнего дня перед каникулами. Сейчас был как раз один из таких. Ещё неделя и Драко вернётся сюда, чтобы уйти, а затем вновь вернуться, но уже совсем другим, чужим, чуждым. И ничего нельзя будет исправить. Мужчина тихо закрыл за собой дверь. Стянул с себя мантию, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и устало опустился на кровать сына. Вдох-выдох… вдох-выдох… вдох-выдох… Руки мужчины с нежностью гладили шёлковые и от того скользкие простыни, рука нащупала одну из подушек и лениво, почти небрежно притянула её к груди. Люциус, как ранее проделывал то с письмом, прижал её к лицу и замер, застыл, впитывая в себя запах сына, почти выветрившийся за долгие месяцы его отсутствия (в последний раз он видел его на Йольских каникулах). Лорд изнеможённо повалился на бок. Только тихие шорохи наполняли тишину жизнью, но они не могли унять тревогу и раздражение Люциуса… Такое происходило далеко не впервые. Мужчина и раньше приходил в комнату сына. Даже спал здесь. Это было абсолютно естественно. И на самом деле Люциус не видел ничего дурного и в том, что в это самое мгновенье одна из его рук находилась в одном из самых непотребных мест, какое только есть на человеческом теле. В данном случае — на теле мужчины. Мягкая, не знавшая тяжёлого труда ладонь поглаживала не менее нежную и чувствительную мошонку. Тёрла её, обхватывала длинными пальцами и, наконец, подобралась к постепенно «пробуждавшемуся» от ласк члену. Зажмурившийся, утонувший в мягких простынях Лорд лежал и тихо сопел в упругую подушку. Сжав плотно зубы, мужчина отлично сдерживал стоны. Впрочем, стоны были единственным, что он подавлял. Член набухал в ладони и стремительно тяжелел, наливаясь горячей благородной кровью. Рука без устали повторяла изученные давным-давно движения, тело начинало дрожать, пот выступил на белой коже, голову повело, сознанию стало свободнее, все мысли ушли, словно заморенные несколькими бокалами огневиски. Дыхание, скомканное и прерывистое, глубокое, похожее на всхлипы, вырвалось наружу из носа и рта. Люциус до конца расстегнул штаны, приспустил их вместе с бельём, оголяя крепкие, поросшие светлыми волосками бёдра. Он раскрылся: лёг на спину, расставил широко ноги, на лице лежала всё та же подушка, пробуждавшая в памяти волшебника образ сына. Вскоре она переместилась на быстро вздымающуюся грудь, а позже плавно съехала к паху. Лорд плотно прижал её к горящему достоинству, приподнял свои бёдра, вталкиваясь в мягкую ткань. Толчок. Ещё один. Он плотно прижал её к себе ладонями, чувствуя, как от трения, тепла его собственного тела и естественной смазки скользкий шёлк сыреет и мягко принимает его с жаром и пылом. Шёлк… У Драко были такие мягкие волосы. Намного мягче, чем у самого Люциуса. Вероятно, именно с этой мыслью мужчина некогда запретил сыну отращивать свои космы. Если бы мальчик их состриг, волосы нельзя было бы ерошить. А это было так приятно. Отец! Так приятно! — Хорошо… ах… — в сердцах зашептал мужчина. — Как же хорошо… — повторил он, представляя, что в его руках макушка сына, а его член в плену губ его обворожительного мальчика. Язык, зубы, глотка, которая непременно судорожно сжималась бы во время самых глубоких погружений. Влага и бесстыдное причмокивание. — Драко… Драко… Драко… ммм… — напряжение росло. Люциус чувствовал, как подрагивает его член, как всё внутри спирает. Судорога, но такая приятная, приближалась к нему из самых недр распалённого и бесстыдного тела. Люциус заслужил это. Заслужил это великое облегчение. Мгновенье, всхлип — и до чуткого носа донёсся терпкий аромат семени. Аристократ с довольным и изнеможённым лицом повернул голову в бок. Волосы разметались по простыням, рубашка прилипла к груди, сквозь тонкую ткань просвечивала пара напряжённых сосков, крепкое тело, не изнеженное, но элегантное и гибкое дрожало, горело, насыщая комнату чуждыми ей запахами. Хотя почему же чуждыми? Люциус был уверен, что сын тоже любил доставить себе удовольствие. Малфои в принципе обожали потакать своим желаниям. Доказательство тому лежало на поверхности: многие Леди и Лорды семейства часто расставались с жизнью именно в процессе достижения желанных, но таких ненужных вещей. К примеру, Абраксас получил драконью оспу вместе с дорогим портмоне из кожи тайского усача. Лицо мужчины на мгновенье повисло перед глазами Люциуса. Приходил ли к нему в комнату отец? Делал ли он такие вещи? Страдал ли так же, как и он сейчас? Как бы то ни было, Люциус очень на это надеялся. Лорд укрылся одеялом и долго без движения лежал так, думая, что скажет Драко. С одной стороны он понимал, что вряд ли смог бы уберечь сына от Тёмной метки, даже если бы тот не жаждал её так получить. Решение принимал не он и даже не молодой слизеринец. Последнее слово было за Милордом. А тот вряд ли откажется, хоть и не сможет в полной мере оценить его сына. Милорд был человеком далёким от высоких привязанностей. Эстетика и вкус были для него пустым звуком. Впрочем, это могло быть пагубным влиянием маггловской крови… Люциус встрепенулся, даже поднялся с постели и помотал головой. Нет. Нельзя. Нельзя было думать об этом! Лорд мог узнать. А может быть, уже знал? От этой мысли Малфой болезненно скривился и сник. — Грикни, — холодно позвал Люциус каким-то опустошённым голосом в следующий миг: реальные, безотлагательные проблемы стали подбираться к нему по мере того, как удовольствие, напротив, — стихало.   — Хозяин… — не поднимая головы, прохрипел старый горбатый домовик, с хлопком появившийся долю секунду назад, дребезжащим тонким и вообще очень неприятным голосом. — Прибери здесь всё, — сухо произнёс Люциус, встал с постели, застегнул брюки, рубашку, накинул мантию на плечи и вышел прочь из комнаты. Осталось семь дней до приезда Драко. Лорду нужно было подготовиться и многое обдумать… Хотя для чего? Сын всё выдержит. У него просто не было выбора, кроме как выдержать. А это значило, что и проблем у Люциуса тоже не было. Посему стоило заняться чем-то другим, а не забивать голову пустыми проблемами и совершенно глупыми волнениями. — Грикни! — вновь позвал Малфой. — Хозяин? — робко отозвался домовик, уже семеня маленькими ножками вслед за своим господином. — После принеси мне из библиотеки книги по финансам. И только попробуй заляпать их своими кривыми грязными лапами!