Mustang Kids

мне нравится слишком многое сразу, я всегда путаюсь и зависаю на бегу от одной падающей звезды к другой – и, в конце концов, сам падаю вниз. (с)

Живя в тихом невзрачном городке, в котором ровными рядами пентхаусы с бежевыми стенами и темно-коричневыми крышами заботливо подпирают друг друга, Сехун и сам был тихоней. Ученик старших классов, он едва ли отличается от сверстников чем-то, кроме пепельного цвета волос. Он носит большие круглые очки в простой металлической оправе и мнит себя взрослее и умнее, чем есть на самом деле. Он смотрит на небо, и оно кажется близким настолько, что можно провести ладонью по его бледно-голубой акварели; а горы за горизонтом можно потрепать по их снежным шапкам — так всегда кажется, когда ты подросток. Сехун не считает себя особенным, но, бесспорно, каждый его день проходит в сладостном предвкушении нового и необычного, не зря же во всех глупых американских фильмах все самое классное случается с тихими подростками именно в таких тихих городишках. И все кажется ему ирреальным, заправленным юношеским максимализмом и всунутым прямо в неуклюжие руки. Сехун не считает себя особенным, но, бесспорно, очень классным. — Ты пересмотрел фильмов о супергероях, — подшучивает над ним Чонин, гадко усмехаясь, — и, неужели, со мной тебе мало невероятного в жизни? Чонин — это обломанная в вене игла. Это смертельно опасная ртуть из разбитого градусника. Это смуглая кожа, пышущая жаром; жесткие черные волосы; антрацитовые глаза; чувственные губы и властные ладони. Это набор острых граней и соблазнительных линий, выплавленных в человеческой оболочке. Это алкоголь, синтетика, танцы босиком по битому стеклу и нелегальное оружие за поясом. Чонин — это персональное приключение в жизни Сехуна. Сехун хочет как-нибудь съязвить о его излишнем самодовольстве, но Чонин проводит кончиком языка по пухлым губам, и это подлый прием, потому что в голове Сехуна сразу всплывают картинки их умопомрачительных поцелуев, свидетелями которых становятся лишь темнота и подворотни. И да, в жизни Сехуна, как оказывается, невероятного, которое дарит ему Чонин, через край. На этом вопрос обычно закрывается, и Сехун, оказываясь в крепких смуглых руках, чувствует себя как подружка Бонда. Во всяком случае, ему кажется, что все они чувствовали себя именно так — на седьмом небе и за гранью сознания. ;; Вечером, когда пасмурное небо красится в лиловый, в закрытое окно на втором этаже прилетает небольшой камень. Сехуну не нужно гадать, кто решил таким способом с ним связаться, но он нарочно выжидает пять точных ударов и только потом медленно распахивает окно, укладывая руки на внешнем подоконнике. Это могло бы выглядеть романтично, как в каких-нибудь старых фильмах о любви, если бы внизу был не Чонин в косухе с шипами и с темно-зеленой бутылкой вина, содержимого в которой уже явно меньше половины. Сехун закатывает глаза и обещает спуститься — родителей дома нет, поэтому он оставляет записку с враньем о том, что всю ночь будет готовится с одноклассником к какой-то важной контрольной, и беспрепятственно выходит через парадную дверь, благодаря случай, что не нужно сдирать ладони о шершавые ветки дерева, которое отец еще не догадался спилить. Чонин скользит по нему липким от вина взглядом и довольно хмыкает — ему всегда нравился этот белый свитер крупной вязки на голое тело и узкие джинсы, натянутые на упругие ягодицы едва ли не с мылом. Сехун, как и любой подросток, развратен в самых обычных вещах. — Ты хочешь убить нас? Ты пьян, Чонин, тебе нельзя за руль, — благоразумие Сехуна пытается взывать к своему хозяину ровно до тех пор, пока взгляд не приковывается к ухмылке Чонина, по-джентельменски открывающего дверь черного Мустанга с двумя красными полосами, тянущимися по крыше от самого капота до заднего бампера. Салон внутри обтянут такой же красной кожей, и у Сехуна скручивает желудок, и подгибаются пальцы на ногах. Желание почувствовать эту мягкую кожу обнаженной спиной захлестывает с головой. — Я водил фургон едва начал доставать до педалей, — усмехается Чонин, устраивая ладонь на талии Сехуна, когда тот подходит ближе; а затем запредельно горячо и томно шепчет в самое ухо, заставляя волосы не загривке подниматься, — а от тебя я пьян гораздо больше, чем от вина. Что же мне теперь, совсем за руль не садиться? В глазах его пляшут черти, и полыхает огонь Преисподней. Сехун забирает у него бутылку, и сам прикладывается, обхватывая губами тонкое горлышко. Сухое полусладкое обжигает горло и туманит рассудок, разливаясь по венам вулканической лавой. ;; Они катят по тихим улочкам не спеша, словно смакуя то время, что проводят наедине. На город уже давно опустились сумерки, кутая дома в свою тончайшую вуаль. Сехун заторможенно моргает, разморенный вином, и все вокруг кажется намного красивее, ярче, громче; все начинает ощущаться острее, сильнее, правильнее. В темноте красный цвет салона уже не выглядит таким кричащим — он медленно обволакивает цветом бордо, смазывая все остальное. Сехун проводит пальцами по гладкому сидению, чувствуя, как сладостно все замирает внутри Чонин изучает его боковым зрением, с силой сжимая руль, когда замечает горячий румянец на бледных щеках. Сехун поворачивается к нему, оглаживая пристальным взглядом профиль. — Мы готовим эту малышку к заезду, — чтобы разрядить обстановку говорит Чонин, прокашливаясь и прочищая горло, — Крис сказал, что выпустит меня на трассу. Сехуну нет совершенно никакого дела до каких-то бессмысленных уличных гонок — гораздо больше его волнует плавное движение чонинового кадыка, что так и манит коснуться его губами, а потом прикусить кожу, оставляя заметный след. Поездка затягивается, и Сехун выгибается дугой до хруста в позвоночнике, упираясь макушкой в подголовник и хитро щурясь. Сехун подросток, но он очень здорово умеет играть у Чонина на нервах. За городом удачно расположился открытый кинотеатр. Сегодня в программе ночь старых черно-белых фильмов, и это могло бы быть очень романтичным свиданием. Они пристраиваются за ровными рядами машин, и Чонин, наконец-то, может притянуть к себе Сехуна для долгого и глубокого поцелуя, сжимая в кулаке его пепельные пряди на затылке. Сехун перебирается к Чонину на колени, цепляясь руками за напряженные плечи, не разрывая поцелуя. Кажется, он задевает клаксон, звук которого попадает прямо в какой-то слишком тихий эпизод фильма. Чонин улыбается в чужие распухшие губы и переносит податливое тело на пассажирское, снова задевая клаксон. На этот раз улыбаются оба. На них не обращают совершенно никакого внимания, отчего можно сделать вывод, что фильм здесь интересен единицам. На заднем сидении Мустанга чертовски мало места, но двум переплетенным в агонии телам более, чем достаточно. Сехун плавится от жарких прикосновений и порхающих по всему телу поцелуев. В зеркале заднего вида он ловит собственный ошалелый взгляд и подмечает, что его ноги идеально ложатся на блестящие от пота смуглые плечи. Чонин скользит губами по бархатной молочного цвета коже, прикусывая выпирающую тазовую косточку, обводя кончиком языка впадинку пупка. Сехун для окружающих хороший мальчик, и Чонин не собирается портить этот образ, оставляя отметины на открытых участках юного тела — он может лишь позволить себе рассыпать неровные багровые засосы на внутренней стороне стройных бедер и на тонких лодыжках — эти следы никто не увидит, и это настолько интимно, что сносит крышу. Сехун цепляется за выпирающие чониновы лопатки и прогибается в спине. Тот знает, где и как нужно ласкать, чтобы срывать рваные стоны с красных припухших от поцелуев губ. — Ненавижу тебя, — протяжно выстанывает Сехун, когда Чонин в очередной раз мучительно медленно подводит его к самому пику блаженства, — почему ты такой? Чонин усмехается, нависая сверху и прикусывая мочку уха. — Моя мать была чокнутой нимфоманкой, а отец промышлял разбоем, пока его не отправили в колонию. Я вырос в трейлере и даже не уверен, что был родным сыном тому мужчине, — в промежутках между монотонными толчками нашептывает он, — но в одном я уверен точно — я был зачат на пике удовольствия. Я сын похоти. Сын разврата. Протяжный стон срывается с губ Сехуна, а тело содрогается в посторгазменной неге. — Чувствуешь, Сехун~и? — хрипло спрашивает Чонин, проводя языком по сехуновым губам, — Это вкус греха. Сехун умирает и возрождается из пепла. И если у греха вкус губ Чонина, то он готов грешить всю оставшуюся жизнь. На большом экране под окрытым небом красуется монохромное 'the end', и Сехун ловит себя на мысли, что это чертовски символично. ;; Когда ночь плавно переходит в утро, экран гаснет, а машины разъезжаются, обнаженный Сехун лежит на таком же обнаженном Чонине не в силах пошевелить и пальцем. Тот гладит его по слипшимся от пота пепельным волосам и выдыхает сызый дым в потолок. В салоне душно до дурноты, пахнет сексом и табаком, но дотянутся до стеклоподъемника не представляется возможным. Воздух густой, тягучий и мутный ложится на плечи покрывалом. — Интересно, а что скажет папочка-шериф, когда узнает, что его положительный сыночек крутит шашни с сыном преступника? — задумчиво спрашивает Чонин, заглядывая Сехуну в глаза и поднося сигарету к губам. Сехун выдергивает ее из чужих пальцев, затягиваясь, и улыбается, упираясь подбородком в мерно вздымающуюся грудь. — Ох, он будет зол как черт и, скорее всего, застрелит нас обоих. Бархатный смех разносится по салону, утопая в мутно-серой дымовой завесе. Сехун не считает себя особенным, но, бесспорно, классным. И плевать он хотел на все эти глупые американские фильмы, в которых все самое невероятное происходит с тихими подростками в тихих городишках. В конце концов он не такой уж и тихий, и в его жизни гораздо больше невероятного, чем может казаться: умопомрачительные поцелуи, великолепный секс и самая лучшая любовь — единственная, неправильно-правильная, грешная и на всю жизнь — так всегда кажется, когда ты подросток.