Нилам

не бойся завтрашнего дня, просто возьми мою руку.

Сехун тяжело вздыхает, массируя длинными пальцами виски, и в который раз опускает глаза в пол — он серый и совсем без швов, глянцевый, что можно увидеть собственное размытое отражение. Стены вокруг такие же серые, а свет тусклый — от него болит голова и рябит в глазах. Серая комната никогда не нравилась Сехуну хотя бы потому, что переговоры, проходящие в ней априори не бывают приятными. Воздух в ней спертый, и Сехун слегка расслабляет удавку пастельно-голубого галстука, упираясь локтями в белоснежную столешницу. Стол длинный и одна его половина белая, а вторая черная. Как символично — подмечает Сехун, кидая недовольные взгляды на другую сторону, где вполне расслабленно расположился Чонин, беспардонно закинув ноги в массивных армейских ботинках прямо на стол. Стрелки настенных часов давно перешли отметку полночь, неприкрыто намекая, что переговоры должны были уже начаться; но начальство, как известно, никогда не опаздывает, и двум лучшим стражникам остается лишь молча гадать, зачем они здесь. — Ты все еще злишься на меня? — устав от гнетущей тишины, спрашивает Чонин, смотря на Сехуна своими черными глазами с огненным ободком прямо вокруг зрачка. Сехун прячет глаза, потому что выдерживать этот взгляд, действительно, трудно и в очередной раз тяжело вздыхает. Он вспоминает их последнюю встречу и то, как эти глаза смотрели на него, вытягивая душу вместе со сдавленными хрипами прямо через глотку. — Ты всего лишь поступил подло, — отвечает Сехун, поджимая губы как обиженный ребенок, — но это твоя адская сущность. Как я могу злиться на тебя за то, что ты таким родился, а я этого не учел? Так что нет, Чонин, гораздо больше я злюсь на самого себя. Чонин усмехается, широко ухмыляясь и обнажая ряд белоснежных зубов — Сехун цепляется взглядом за опасно заостренные клыки — не такие длинные, как у вампиров, но и не слишком короткие, как у обычных людей, и на мгновение замирает. — А если я скажу, что соврал? — Чонин слишком хитро щурится, ловя удивление на лице напротив, — Если скажу, что не ходил к инкубам и не брал у них никаких отваров? Сехуна как током прошибает. Он захлебывается возмущением и бессмысленно открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба. Пальцы на руках начинают дрожать, а мысли в голове слишком быстро сменяют одна другую, не давая возможности зацепиться хотя бы за одну. Это что же получается: тогда, много лет назад, он сам повел себя непозволительно ангелу? — Тогда я скажу, что это очередная ложь и провокация. Голос дрожит и выдает волнение своего обладателя. Чонин демон, и верить ему нельзя — резонно подмечает Сехун, но противный червячок сомнения уютно сворачивается в мозгу клубочком, мешая рассуждать здраво. Чонин собирается сказать еще что-то, но дверь позади него с тяжелым скрипом распахивается, и в помещение входит высокий юноша с огненно-рыжими кудрями; он роняет какие-то бумажки, чертыхается и одним точным движением скидывает ноги Чонина с переговорного стола, срывая с губ того недовольное шипение. Чанель — крайне неуклюжий демон и заместитель самого Дьявола приветливо кивает куда-то за спину Сехуна. — Наконец-то, — с облегчением выдыхает тот, когда на его плечо опускается теплая ладонь улыбчивого Исина — начальника Департамента Райских Дел, — давайте уже проясним ситуацию. Зачем мы здесь? В руки Чонина и Сехуна одновременно опускается по серой матовой папке. Листов в них немного, как и информации. К первому листу большой скрепкой прицеплена фотография ребенка лет десяти с каштановыми волосами, аккуратными чертами лица и светлой кожей. И вроде бы мальчик на фотографии выглядит так же, как и все обычные дети, если не смотреть в глаза — прозрачные и искрящиеся едва заметным перламутром. Нилам — гласит запись под снимком, а значит этот мальчик — один из алмазных детей, созданных для поддержания баланса между светом и тьмой. Алмазные дети — дети без дома, без родителей и без имен. Рожденные в адском пламени и омытые святой водой, они совмещают в себе оба начала и не дают миру потерять столь хрупкое равновесие. — Мы позвали вас сюда, — наконец, начинает Исин, — чтобы рассказать о вашем новом задании. У Сехуна предательски начинает дергаться глаз, потому что работать с Чонином пытке подобно. Потому что их последнее совместное задание закончилось...не так, как должно было закончиться. — Этот мальчик последний из семи алмазных детей, — продолжает Чанель, — анархисты, стремящиеся ввергнуть мир в бесконечную войну, которая, к слову, не выгодна ни Раю, ни Аду, вчера ночью напали на приют в Китае. Они хотели убить его, но мальчику удалось бежать. Алмазные дети хоть и необычные, но ребенку сложно будет выжить одному в огромной стране. Поэтому вам придется найти его. Молчавший все это время Чонин презрительно хмыкает, откидывая папку в сторону, — она скользит по гладкой поверхности стола и замирает прямо у линии, делящей его пополам. — А почему мы должны делать это вместе? Я бы вполне мог справиться один. Исин улыбается, демонстрируя милую ямочку на правой щеке и призывая демона успокоится. — Не мог бы, — говорит он, — алмазные дети совмещают в себе оба начала — свет и тьму. Кому-то одному найти их не под силу, а вы лучшие в своем деле. Мир на грани войны, поэтому, пожалуйста, забудьте о своих разногласиях хотя бы на какое-то время. Сехун обессиленно падает головой на сложенные руки и едва слышно стонет. Работать с Чонином ему не хочется от слова совсем. По крайней мере, именно это он внушает себе, но предательское чувство предвкушения поселяется в душе, заставляя ее замирать. Чонин смотрит на этот спектакль одного актера с нескрываемой снисходительностью, а потом сосредотачивается, буравя сехунову макушку пристальным взглядом. — Чего ты боишься, Сехун? — ехидный голос звучит в ангельской голове, отдаваясь тупой ноющей болью, — Неужели, снова не сдержаться? Сехун смотрит на него совсем не по-ангельски, злобно и исподлобья. — Не лезь в мою голову, — цедит он сквозь зубы, вызывая улыбки у всех присутствующих. 🔲 Их забрасывают в какой-то лес, в котором деревья высоченные и кроны у них густые, шелестящие на своем древнем никому неизвестном языке. Сехун вдыхает полной грудью свежий ночной воздух — он пахнет росой и молодой травой, и успокаивается, прикрывая глаза. Все, произошедшее в серой комнате, кажется выдумкой и неудачной шуткой подсознания, ровно до тех пора, пока до чуткого слуха не доносится какой-то бубнеж. Чонин что-то шепчет и ходит кругами по поляне, приминая толстыми подошвами траву. Глаза его в темноте горят огнем, а движения губ, произносящих древнее заклинание, завораживают. Он полностью увлечен процессом, и Сехун ловит себя на мысли, что за таким Чонином ему нравится наблюдать; нравится внимать каждому слову, слетевшему с его уст; нравится скользить взглядом по плавным изгибам тела; ему нравится такой Чонин. И от слишком внезапного осознания этого факта страх зарождается в душе Сехуна, а на щеках проступает румянец, который очень удачно скрывает тьма. Земля под ногами Чонина вдруг резко разверзается, опаляя воздух жаром Преисподней и сжигая ветки ближайших деревьев. На поверхность, рыча, выбирается огромный трехголовый пес с горящими глазами, змеиным хвостом и скалящимися пастями. Чонин прикрикивает на него, сам скалясь как хищник, и пес склоняет головы, послушно садясь на землю. Сехун с трудом скрывает восторг. Все-таки, не зря Чонина называют лучшим — держать на коротком поводке Цербера дорого стоит. — Выпендрежник, — в противовес собственным эмоциям фыркает Сехун, складывая руки на груди, — столько лет прошло, а ты все такой же самодовольный. Чонин медленно разворачивается, криво усмехаясь, и подходит почти вплотную. Дыхание его демоническое, горячее. Сехун упускает из виду Цербера. — А ты все такой же ершистый. Все так же боишься и бежишь от самого себя, — уверенно говорит он, снова сталкиваясь с непониманием на лице ангела. Низкий рык раздается за спиной Сехуна, а на пиджак капает ядовитая слюна, прожигая ткань, — запомни, у Цербера три головы. Пока следишь за одной, две другие мечтают перегрызть тебе глотку. Сехун ежится, сбрасывая с себя испорченный пиджак и галстук просто заодно. Чонин снова отдает команду псу, и тот ложится на траву, складывая все три головы на массивных лапах. Сехуну жарко и дурно, он задыхается от такой неправильной близости демона и от таких противоречивых чувств, что разрывают его изнутри на мелкие клочки. Он ерошит светлые волосы от челки к затылку и зажимает уши, стараясь заглушить собственные мысли, пчелиным роем жужжащие в голове. — Мне тоже, знаешь ли, не доставляет удовольствия работать с тем, кому я противен, — продолжает Чонин, — так что давай, ангельская ищейка, поднапрягись и постарайся почувствовать этого ребенка. А уж мой песик, возьмет след; это тебе не какая-то адская гончая, у Цербера... — Три головы. Три носа. Три пары глаз, — раздраженно перебивает Сехун, — помолчи, Чонин, и не мешай мне. Кожа Сехуна в лунном свете словно сияет изнутри, а белые волосы искрятся, будто над головой у него самый настоящий нимб. Чонину тоскливо, что отношения у них не складываются, и он отворачивается, пока Сехун с закрытыми глазами что-то шепчет, сложив ладони у губ. Сехун говорит, что нужно идти на юг и что, если они поторопятся, то смогут управится довольно быстро и даже не придется терпеть общество друг друга дольше, чем оба смогут. Чонин отдает команду псу и прячет под смоляной челкой тоскливый взгляд — он бы согласился пойти и на другой край планеты. В человеческом мире другая энергетика, другой воздух и вообще все другое. Находится в нем долго сложно и выматывающе, и Сехун скорее ставит перед фактом, чем просит устроится на ночлег. Они находят трактир прямо на выходе из леса — тот небольшой, всего два этажа, и построен из цельных бревен, от которых пахнет смолой. Неудивительно, что для них чудом находится свободная спальня. Одна на двоих с одной двуспальной кроватью. Сехуну неловко до ужаса, потому что память подбрасывает картинки многолетней давности, в которых Чонин ласкал его, целовал тягуче медленно и до безумного сладко, блуждая горячими руками по податливому телу. В которых Сехун сам ловил его губы своими и молил не останавливаться. Он так и замирает, стоя спиной к постели и держа в руках собственную рубашку. Сердце стучит неровно, то и дело сбиваясь, и Сехун ненавидит себя за это — он не должен испытывать подобных чувств к демону. Демону, который так низко заставил его поддаться соблазнам и пасть. Чонин вздыхает, чувствуя повисшее в воздухе напряжение. Он смотрит на узкую сехунову спину и сглатывает вязкую слюну — он все еще помнит, как целовал эти острые плечи, скользя по ним губами и языком и прикусывая бледную кожу зубами. Даже сейчас сопротивляться желаниям абсолютно невозможно, и Чонин, пользуясь минутной слабостью ангела, проводит подушечками пальцев по бархатной коже между лопатками и утыкается носом в изгиб чужой шеи, блаженно вдыхая чуть сладковатый запах — все такой же, как и много лет назад. — Просто, чтобы ты знал, — вкрадчиво начинает Чонин, — я не врал, что не ходил к инкубам. Тогда, много лет назад, я не воспользовался ничем, что бы могло заставить тебя переспать со мной. В ту ночь мы, действительно, любили друг друга. Сехун дергает плечом, намекая, что Чонину пора бы отойти на безопасное расстояние. — Сколько лет прошло, Чонин? Кажется, пятьдесят? Давай забудем об этом. Я ангел, ты — демон. О какой любви может идти речь? Чонина как ледяной водой окатывает, и он опускает голову как побитый щенок. Он стягивает с кровати одну подушку и достает из шкафа запасное одеяло — вот так просто и без лишних слов и намеков. Сехун быстро прыгает в кровать, поворачиваясь спиной и скрывая блестящие глаза. — Просто подумай над моими словами, ладно? — просит Чонин, устраиваясь на жестком деревянном полу. И Сехун думает. Думает. Думает. Но почему-то мысли не идут дальше того, что Чонину на полу может быть неудобно или холодно. Но потом он снова вспоминает, что тот демон, и кровь его горячая и способна согреть не только его самого. И забывается тяжелым сном, таким, который не свойственен ангелам. 🔲 Утро выдается просто ужасным. По крайней мере, для Сехуна. Поспав всего пару часов, он чувствует себя разбитой хрустальной вазой, которую ни собрать, ни склеить. Чего нельзя сказать о Чонине. Тот на вид бодрый и вполне отдохнувший; подставляет ладони солнцу, потягиваясь после не совсем удобного сна. Демоны всегда были гораздо выносливее — и это, пожалуй, то, чему Сехун совсем чуть-чуть завидует. Природа вокруг них потрясающая: высоченные деревья, царапающие верхушками голубое небесное полотно; извилистые речки-ручейки, журчащие как хрусталь; белоснежные облака, как фарфор ручной работы. По округе разносится мелодичное пение птиц, а теплый ветерок приятно ерошит волосы. На мгновение закрыв глаза, Сехун представляет, что он в Раю; что не было никакого задания; что их вчерашний разговор с Чонином он придумал себе сам; что все это ему просто приснилось. И самовнушение прекрасно работает ровно до тех пор, пока совсем рядом не раздается громогласный собачий лай. Сехун скрипит зубами, недоверчиво косясь в сторону Цербера. Три его головы направлены куда-то вдаль, а змеиный хвост напряженно замер в воздухе над землей. Чонин встает рядом с ним на холме, поглаживая лоснящуюся угольно-черную шерсть на боку, и как бы Сехун не отнекивался, этот вид завораживает. У Цербера три головы и все они признают Чонина хозяином. — Кажется, нам повезло, — кидает через плечо Чонин, смотря на разбросанные внизу домики, — ребенок всего лишь оказался в соседнем селении. Сехун хмыкает. — Не такой уж он и ребенок. У алмазных детей год за десять человеческих. А нашему Ниламу десять, так что... — Блеск, — закатывает глаза Чонин, — столетний ребенок с прозрачными глазами. У их создателей явно все в порядке с чувством юмора. Поселок оказывается небольшим. Все домики разбросаны по берегам быстрой и узкой реки с водой прозрачной как стекло. Местные жители приветливы и улыбчивы и постоянно приглашают зайти и выпить чая. Парни лишь отнекиваются и спрашивают, не случалось ли у них каких-нибудь странностей в ближайшее время. Жители обычно совсем не надолго задумываются, и как один отправляют к истоку реки — там живет некий Тао и он сам целиком одна большая странность. Сехун едва слышно хнычет, потому что до истока далеко, а он уже еле переставляет ноги. Они в который раз кланяются в благодарность и выходят за пределы деревни. Цербер преданно ждет своего хозяина на поляне, и Сехун искренне удивляется, как это у огромного трехголового пса получается быть таким незаметным. — Залезай, — тем временем Чонин уже гордо восседает на широкой спине зверя, хитро улыбаясь. Сехун открывает рот в удивлении. Эта псина явно его недолюбливает и просто сожрет, только он приблизится на небезопасное расстояние. — Что? Определенно, кататься верхом на исчадии ада не было лучшей идеей Сехуна. Однако Чонин, к которому тот так крепко прижимался со спины, сцепив руки в замок на животе, считает абсолютно наоборот. Хижина у истока небольшая и утопает в зелени. Одноэтажная постройка, не огороженная забором, совсем не портит пейзажа, вписываясь в него очень органично. Из трубы на крыше идет дым, что говорит о том, что хозяин дома. Сехун обходит растущие перед крыльцом вишневые деревья и уже поднимает ногу, готовый ступить на первую ступеньку, как Чонин хватает его чуть ниже локтя и тащит в совершенно другую сторону. Рядом с хижиной есть еще одна небольшая постройка. В ней темно, много инструментов и оружия — кузница. Сехун скептически смотрит на Чонина, когда тот снимает со стены один из блестящих и явно очень острых мечей. Демон кладет его на палец, отмечая идеальный баланс, и улыбается. — Только истинный воин может выковать настолько идеальный меч, — говорит он, возвращая оружие на место, — а вот теперь, когда я знаю, с кем мы имеем дело, пойдем в гости. Сехун лишь пожимает плечами. Он слишком устал, чтобы удивляться или донимать расспросами. Хозяином хижины оказывается совсем молодой на вид парень. Высокий, крепко сложенный, с разрезом глаз как у дикого кота, он, кажется совсем не удивляется нежданным гостям, молча пропуская их внутрь. В интерьере дома нет ничего лишнего, кроме того, что могло бы понадобится одинокому мужчине — все просто и весьма аскетично. — Я знал, что вы придете за ним, — голос у него спокойный, размеренный и приятный. Он просит идти за ним, и в каждом его шаге сквозит благородство и какая-то особенная стать. Они приходят на кухню, где заваривает ароматный чай мальчик. Он совсем худой и будто бы ненастоящий, невысокий и до забавного суетливый. Со спины он совсем не отличается от обычных детей, но стоит ему повернуться и поднять на вошедших свои пустые глаза, странное чувство охватывает каждого. И это не восхищение и не отвращение — это что-то больше похожее на страх. Страшно смотреть в пустоту и отчетливо видеть себя самого, свои эмоции и свои глаза. Мальчик расставляет на столе глиняные чашки и предлагает присесть. Напряженная атмосфера постепенно рассеивается: Тао что-то говорит, Чонин уже совершенно спокойно рассматривает обстановку, и только Сехун мечтает сбежать отсюда и где-нибудь спрятаться — мальчик не сводит с него глаз, смотря в самую душу, будто знает что-то такое, о чем не догадывается сам Сехун. — И давно ли воин Тао опустил свои железные руки и стал вести тихую жизнь отшельника? — вопрос Чонина звучит с неприкрытой дерзостью, но на лице Тао не дрогает ни один мускул. Он лишь пожимает плечами и совершенно спокойно отвечает: — С тех самых пор, как люди перестали нуждаться в героях. Тогда и не стало воина Тао-железные руки, а вместо него появился простой и странный кузнец Тао. Мальчик, сидящий с ним совсем рядом, отчего-то смеется и щурится, снова смотря прямо на Сехуна. — Но он не сомневался, когда увидел, что мне нужна помощь. В ту ночь он был в соседнем селении по делам, и без него я бы не спасся. Воин Тао-железные руки никуда не девался. Ему просто не с кем было быть самим собой. Сехуна почти выворачивает наизнанку, и он срывается с места, выбегая на улицу и хватая ртом воздух. Этот алмазный ребенок, действительно, знал о нем больше, чем он сам, оттого и сморел так пристально и прожигающе. И только сейчас Сехун, наконец, понимает то, что должен был понять так много лет назад. И от осознания таких простых истин, от верного решения, лежащего совсем на поверхности, становится еще ужаснее и больнее Он приваливается спиной к шершавому стволу одного из цветущих вишневых деревьев и глубоко дышит, стараясь унять бьющееся где-то в глотке сердце. Трава совсем близко шуршит под подошвами чьих-то ботинок, и Сехуну не нужно гадать, чьих, потому что буквально через полминуты Чонин уже стоит рядом, блуждая взглядом по линии горизонта. — Все-таки, удивительные они, эти алмазные дети, — задумчиво говорит он, пряча руки в карманах черных узких штанов. Сехун дергает его за штанину, призывая сесть рядом. — Я так долго думал о том, кем являешься ты, кем являюсь я сам, — голос Сехуна тихий, но спокойный и уверенный, — а всего-навсего стоило подумать, о том, кем мы можем быть вместе. Слова даются на удивление легко, и Сехун удивляется сам себе, когда понимает, что в его жизни еще не было ничего более правильного, чем поцелуи с Чонином. 🔲 Когда уже после задания их снова собирают в той самой серой комнате, она уже не кажется Сехуну такой ненавистной и ужасной. Чанель с Исином как-то странно улыбаются, смотря как он смеется над шутками Чонина и позволяет тому касаться себя. — А что будет, если анархисты опять нападут? Разве не слишком опрометчиво было оставлять последнего алмазного ребенка с Тао? — почти хором спрашивают они, на что Исин с Чанелем лишь отвечают, что воин Тао-железные руки не позволит случится беде. Время расстаться приходит слишком быстро, и Чонин долго сжимает Сехуна в удушающе жарких объятиях. — Ну, — улыбаясь говорит он, — границы у нас открытые, все такое. Я буду всегда рад тебе в аду, — и незаметно вкладывает в чужую ладонь небольшой клочок бумаги. — Я предпочитаю нейтральные территории, — закатывает глаза Сехун, но записку сжимает крепко. Чанель, воровато оглядываясь, наклоняется к уху Исина и спрашивает, мол, как он думает, когда эти двое поймут, что их чувства надежнее каких-то алмазных детей. Исин толкает его локтем под ребра и шикает, мол, им понадобилось пятьдесят лет, чтобы признаться, делай выводы. Сехун решается прочитать записку лишь сидя в своей комнате. В ней написано всего одно предложение, но в неоспоримом стиле Чонина. 'Я теперь от тебя не отстану целую вечность'. Сехун улыбается счастливо и широко. И мысленно расставляет немного по-другому знаки препинания и ударения:

'Я теперь от тебя не отстану. Целую. Вечность'.