Добрососедские отношения

      Первое, что чувствует Мэтт, едва переступив порог собственной квартиры, — запах крови, пороха и — совсем чуть-чуть — соленой морской воды. Он слышит мерное дыхание где-то в углу и без того темной — со слов Фогги и Карен — квартиры и тихий скрежет металла о металл и бесшумно, насколько позволяет израненное тело и рассохшиеся доски на полу, пробирается к непрошенному гостю. Он думает, что Фиск нашел его и теперь за ним пришли, но визитер слишком расслаблен для человека, готовящегося к нападению, и это немного сбивает с толку.       — Кто ты? — Мэтт почему-то чувствует угрозу от незнакомца, поэтому нападает первым. Но мужчина лишь блокирует удар и молчит, и Мердоку хочется, чтобы тот просто убрался из квартиры. Он наносит удар за ударом, загоняет противника в угол, теряя самообладание, но каждое движение оппонента — мерное и четко рассчитанное — направлено на защиту.       — Что тебе нужно? Кто тебя послал? — Мэтт злится, потому что у противника есть преимущество, а он сам слишком искалечен, чтобы драться в полную силу. Он злится, потому что незнакомец молчит и словно издевается над ним, лишь отступая, не давая себе ударить Мердока. Мэтт чувствует, что у мужчины хорошая подготовка — намного лучше, чем у шавок мафиози — и ему почему-то становится страшно — за Клэр, Фогги, Карен, того странного журналиста — мистера Уриха, кажется. И за себя, наверное, тоже. Ведь если его так просто выследили, тогда что будет с остальными? И он бросается на незнакомца с еще большей яростью, подогреваемой тревогой.       — Может, ты и двигаешься, как кот, но жизней у тебя точно не девять, — голос у незнакомца оказывается низким и хриплым, и даже немного с призвуком стали в интонациях. Мужчина легко, почти играючи, укладывает Мэтта на лопатки, выбивая из него сдавленный стон боли. Мердок чувствует у себя на груди твердую и холодную руку, сжимающую тонкую черную ткань, и отстраненно думает, словно ожидая смерти: «Это же металл. Вот откуда был скрежет». — Не бросайся так яростно в бой, если сам едва дышишь. В следующий раз тебе может так не повезти, парень.       Мэтта резко, но аккуратно ставят на ноги и ведут к дивану. Он пытается понять, какие цели преследует его гость, но в голове нет ни одной правдоподобной идеи. Мердок тяжело садится и морщится от скрипа пола под ногами незнакомца.       — Где у тебя аптечка или что-то в этом духе? Тебя нужно осмотреть и обработать раны, — Мэтт слышит, как мужчина роется в шкафчиках и ящиках. Его удивляет внезапная забота, и он снова спрашивает:       — Кто ты? Что тебе здесь нужно?       Незнакомец усмехается и останавливается, и Мердок оборачивается на него — машинально, скорее, чем из надобности. Мэтт нервничает, осознавая свою беспомощность перед врагом. Если бы не раны, которые не дают свободно двигаться, он бы уже давно выбил из наглеца нужную информацию, но сейчас он лишь сделает себе хуже.       — Тебе нужно научиться закрывать окна, Мэттью, — Мэтт улавливает шелест каких-то бумаг у себя на столе, — Мердок. Тебя же так просто обокрасть. Или убить, пока ты спишь. Кстати, милый видок из окна.       Мэтт немного злится на бесцеремонность мужчины и пытается встать, но резкая боль заставляет его вернуться обратно. Гость шикает и будто качает головой — Мердок словно видит это. Он с легким смешком ставит коробку с лекарствами на стол и начинает искать необходимое.       — Ты не ответил на вопрос. Ни на один.       — Честно, я думал, в этой квартире никто не живет. Тебе не говорили, что здесь пусто и темно, как в гребаном гробу? И… Джеймс. Мое имя. Джеймс, — отчего-то повторяет незнакомец, присаживаясь на край дивана рядом и задирая водолазку Мэтта. Мердок ощущает чужие прикосновения — не такие, как у Клэр, — уверенные, четкие, не скрывающие за собой никакого сексуального подтекста, только желание помочь. И Мердок расслабляется, думая, что первое впечатление может быть обманчиво.       Джеймс невероятно молчалив и почти не появляется дома — Мэтт не может сказать, почему позволил этому человеку остаться — но, возвращаясь, он приносит тошнотворный запах крови и пороха, от которого спешит избавиться, едва ли не в одежде становясь под душ. Мердок знает — кровь, по большей части, не его — и ему хочется задать множество вопросов своему соседу, но слышит лишь усталое: «Не время еще». И он согласно кивает, не уверенный, что Джеймс заметил, падая на жесткий диван и принимаясь читать ветхую — она до щекочущего чувства в носу пахнет пылью — книгу, пока греется чайник.       — У тебя довольно странные методы, парень, — Джеймс говорит как бы между прочим, шумно листая свежую газету за обеденным столом, когда они принимаются ужинать. Мэтт вздрагивает от неожиданности, слишком глубоко погрузившись в свои мысли, и поднимает голову на собеседника. Тот усмехается, поправляя листы и откладывая их в сторону: — Я видел, что ты делал с… русскими, кажется? Это весьма забавно, хотя и жестоко. Ты не пробовал добивать их, чтобы не мучились? Это, в некотором роде, даже гуманно.       Мердок кашляет, поперхнувшись, и удивленно вздергивает бровь, чем вызывает очередной смешок со стороны мужчины. Мэтт хочет спросить, убивал ли Джеймс и как часто, но слова так и остаются в голове, и он лишь холодно отвечает, отворачиваясь:       — Я не убийца. И я не хочу их мучить. Просто иначе нельзя — они молчат, а другие страдают из-за их молчания.       — Знал я одну девушку, которая отвечала мне так же. Но я видел, как лихорадочно блестели ее глаза при допросе. Ее методы были изящными и устрашающими, зато информация — всегда точной и детальной. Так что не ври мне, Мэтт. Чужое унижение всегда приятно — помогает почувствовать себя Богом, — Джеймс на секунду замолкает, но Мердок так и не успевает задать давно мучивший его вопрос — собеседник словно читает мысли: — А я не приносил страданий тем, кого приходилось убивать. Я делал это быстро. Ну, в большинстве случаев, конечно. Думаю, теперь ты удовлетворил свое любопытство, адвокат? Или хочешь знать подробности?       Мэтт почти безразлично пожимает плечами, буквально кожей ощущая странную смесь отчаяния и напускного самодовольства своего соседа, и оставляет его одного за столом. Он не знает, как реагировать на подобную откровенность и почему он не чувствует отвращения к человеку, который так нагло вторгся в его квартиру и в его жизнь. Но он уверен: Джеймсу больно, хотя он и скрывает это; он слышит это и в тяжелых шагах по лестнице, и в глубоком, но иногда сбивающемся дыхании; и в частом биении крови под кожей. И он просто позволяет ему уходить среди ночи, принося к утру смрад тошнотворной смеси пороха, крови и — каждый раз все больше — вины.       Мэтт почти привыкает к присутствию Джеймса спустя пару дней. В какой-то степени, он идеальный сосед, и, не будь у Мердока обостренных чувств, можно было бы сказать, что в квартире никого постороннего.       Джеймс регулярно готовит завтраки и принимает душ ровно полчаса утром и сорок минут вечером — хоть часы сверяй. С ним, как бы странно это ни звучало для Мэтта, комфортно — словно необходимость в маске отпадает и больше нет нужды прятать свою истинную сущность. Джеймс не задает вопросов — он будто знает, что скрывает адвокат под своим строгим костюмом. Он лишь понимающе вздыхает и твердой рукой, со знанием дела промывает порезы и ссадины.       — Тебя совсем смерть не страшит, мститель? Или она просто твоя подружка? — он скорее утверждает, чем спрашивает, и в голосе слышится добрый смешок. Мэтт хмурится и шипит, когда спирт жжет очередную рану и получает легкий шлепок по колену — чтобы не дергался.       — Страдают невинные люди, Джеймс. Я не могу ничего не делать. Уж лучше я, чем они, — Мердок старается говорить твердо, с верой в свои слова и слышит ироничное:       — Кого-то мне это напоминает. Те же речи и те же интонации. Не хочешь завернуться в американский флаг, защитник слабых и немощных? Подумал бы лучше о тех, кто дорожит тобой. Что станет с ними, если тебя найдут где-то в подворотне, распиханного по мешкам для мусора?       Мэтту нечего ответить на слова нового знакомого, и он фыркает, отворачиваясь, на что снова чувствует едва ощутимый удар по колену — странное проявление дружбы. Джеймс никогда не говорит с ним о чем-то личном и хоть как-то касающемся себя, будто боится занимать хоть какое-то место в жизни Мердока, будто редкими репликами он может создать видимость своего не-присутствия в этой квартире. Но Мэтт чувствует его, слышит частое сердцебиение и аромат геля для душа — сладко-кокосового, подаренного Фогги на День благодарения. И начинает свыкаться с мыслью, что Джеймс будет всегда.       Клэр боится Джеймса — Мэтт чувствует лихорадочное биение сердца и дрожащие руки, когда она зашивает особенно глубокие раны. И думает: это неудивительно. Джеймс всегда садится в самый темный угол — Мердок знает, что там нет окон, — словно прячась от девушки, и всегда напрягается, если Мэтт дергается от неприятных ощущений. Он раздражен, когда привстает со стула и снова тяжело на него падает, понимая, что ничего не может поделать, а Клэр лишь больше волнуется и просит в следующий раз выпроваживать гостя на прогулку, пока она не уйдет.       — Твоя подруга боится меня. Спросил бы, действительно ли я так ужасен, но не буду издеваться, — Мэтт слышит иронию в бархатном голосе и отмахивается. Джеймс поднимается и медленно обходит комнату, на мгновение останавливаясь у окна. Мердоку кажется, что это безразличие и умение переводить все в шутку — напускное, и тот сейчас ловко махнет через подоконник, скрываясь в темноте полуночного Нью-Йорка. Но мужчина движется дальше, минуя еще и двери.       — К тебе просто нужно привыкнуть. Кроме того, ты всегда забиваешься в угол, как маньяк, и молчишь. Поговори с ней — она славная. И очень, очень смелая, — Мердок морщится и голос неуверенно дрожит, но этого достаточно, чтобы услышать в нем едва уловимую нежность. Джеймс пересаживается к нему, протягивая откупоренную бутылку темного пива, и откидывается на спинку дивана, ставшего ему едва ли не родным.       — Парень, ты влюблен в нее. Определенно влюблен. Как маль-чиш-ка, — он смеется, видя смущение на лице своего сожителя, и Мэтт легко толкает его в плечо, чувствуя сквозь бинты прохладу металлических пластин. — Так почему бы вам не съехаться?       «Потому что тогда тебе придется уйти», — хочется ответить, но язык, чуть слушающийся от усталости и алкоголя, выпитого чуть ранее, не дает этого сделать, и Мердок хрипло шепчет, надеясь, что Джеймс не умеет читать мысли:       — Я не хочу подвергать ее опасности. Она достойна большего.       Джеймс великодушно молчит, и слышно лишь, как шипит пиво, выпуская пузырьки газа из толщи жидкости. И Мэтт благодарен за то, что его сосед не такой дотошный, как Фогги, а еще ему не нужно врать. Он почти засыпает, запрокинув голову на жесткую спинку, чувствуя, как холодные пальцы забирают полупустую бутылку и ставят на пол рядом. Он ощущает легкость и бережное касание на лопатках, когда Джеймс поднимает его на руки и, как барышню, несет в спальню.       Мердок слабо протестует, но мужчина лишь шикает и обещает скинуть на пол, если тот будет вести себя плохо. И Мэтт думает, что не хочет оказываться вне этих рук.       Джеймсу часто снятся кошмары — Мэтт даже сквозь сон слышит полувскрик и скрип пружин, когда тот резко вскакивает с дивана, а после — сбитое дыхание и шум воды на кухне. Он с силой сжимает стакан, трещащий так, что еще немного — и осколки полетят по всей комнате, и скрипит зубами, шепотом успокаивая себя: в этом виновен Череп. Мердок думает: что же случилось в его жизни? Он думает: наверное, это связано с его «работой» и его секретами. И после очередного плохого сна предлагает мужчине спать в его постели, полагая, что так Джеймсу будет куда спокойнее. В этой просьбе нет ни капли сексуального подтекста — лишь забота о неожиданном соседе. И мужчина, только пожав плечами, неожиданно легко соглашается и предупреждает, что он спит очень беспокойно.       — Шелковые простыни? Да ты спишь, как принцесса, Мэтт, — Джеймс усмехается, ныряя под легкое одеяло и вытягивается во весь рост, и кажется даже расслабленным, но Мэтт чувствует, как бешено колотится его сердце. Видимо, это действительно что-то страшное, но Мердоку не хочется заставлять Джеймса выворачивать душу наизнанку.       — Я не могу спать на грубом белье из-за обостренных чувств. Мне даже шелк кажется грубым. Ай, кому я говорю, — он натягивает одеяло на голову соседа и отворачивается, слыша его хрипловатый смешок. — Все, спи, мне утром работать надо.       Крепкая рука перехватывает его за талию и прижимает к горячему телу, и Мэтт ощущает жаркое дыхание на шее, щекочущее короткие волоски. И почему-то, вместо желания вырваться, возникает другое — он накрывает ладонь своей, легко гладя по тонким пальцам. Джеймс улыбается ему в шею, касаясь губами, и шепчет:       — Он называл меня Баки.       Но Мэтт не реагирует на его слова — слишком хочется спать, чтобы думать.       Когда Мердок возвращается вечером, Джеймс находится лежащим на полу. Сперва Мэтт думает, что что-то случилось, но Баки — он усмехается, пробуя новое прозвище соседа — слишком спокоен и расслаблен для раненого, а еще в квартире витает специфический запах новизны.       — Хэй, аккуратней, не запнись, — предупреждает насмешливый голос, когда Мердок подходит ближе, и он опасливо ступает вперед, чувствуя под ногами мягкость синтетического ворса.       Джеймс поднимается на локтях и тянет Мэтта на себя, заставляя сесть рядом. — Я подумал, что в твоей квартире было слишком мрачно и пусто, а еще я не плачу тебе за проживание, так что это мой маленький подарок. Ты ведь оценил, какой он мягкий?       Мэтт улыбается и следует примеру соседа, ложась на спину и едва ли не млея от непривычной мягкости под собой. Обновка действительно весьма удобна, но еще приятней от ощущения тепла рядом и сладкого кокосового геля для душа, которым пахнет Баки. Он тянет руку к нему, касаясь волос, убеждаясь, что Джеймс только что из душа. Ему становится весело и немного пьяно, словно он только что выпил, хотя сегодня он отказался от предложения Фогги зайти в паб, вызывая волну негодования. И Мэтт смеется неизвестно от чего, спрашивая:       — Какого он хоть цвета?       — Оранжевый. Мне показалось, что это довольно забавно, а ты все равно не видишь, насколько отвратительно он вписывается сюда.       И становится еще веселей, и забывается, что там, снаружи, есть какие-то проблемы и есть реальная жизнь, которая совершенно не такая мягкая и кричаще-солнечная. Мердок предлагает выпить и достает бутылку виски, припасенную для особого случая — кои происходили чаще, чем ему бы хотелось. Джеймс с радостью соглашается, и в голосе чувствуется немного фальшивой беззаботности, но Мэтту страшно спугнуть такого домашнего Баки своими вопросами о прошлом.       Они болтают о какой-то ерунде, касающейся их детства, и Мердок жадно слушает о бруклинских буднях и глупых выходках лучшего друга Джеймса, чувствуя, как от теплого тона в нем просыпается противное чувство ревности. Почему-то Мэтту абсолютно не хочется выслушивать байки о каком-то там сопляке, который не мог даже постоять за себя, и он считает, что уже достаточно пьян, чтобы отпустить себя и потом списать свою выходку на алкоголь.       Поцелуй отдает металлом и горечью от выпитого виски, и Мэтт не может заставить себя хоть на секунду оторваться от сухих и горячих, как раскаленные угли, губ, чтобы вздохнуть. Ему странно: почему Джеймс, так влюбленно говорящий о таинственном Стиве — хотя Мердок начинает догадываться, что это за Стив и кто перед ним на самом деле, — теперь так крепко прижимает его к себе, лениво, сладко-медлительно сминает его губы и улыбается. Мердок чувствует ликование, когда прохладные пальцы, мимолетно скользнув по шее, развязывают галстук и освобождают пуговицы из петель, оголяя испещренную шрамами грудь. Он подается навстречу ненавязчивым прикосновениям и отчаянно хочет большего, но не может связать и двух слов. Мэтт лишь ловит холодные ладони и толкает Джеймса, заставляя лечь на спину.       Чувствовать под собственными пальцами чужое тело, неидеальное, искалеченное, но от этого только более прекрасное — так необычно. Кожа у Джеймса, испещренная множеством рубцов, ощущается иначе, чем женская, и Мэтту хочется касаться его, исследуя каждую отметину на сильном теле. Впервые за долгое время, он жалеет, что не видит его, но жаркое, сбитое от его ласк, дыхание полностью окупает то, что он не воспринимает зрением. Он скользит губами по обнаженной груди, вторя движениям ладоней, выбивая короткие вздохи. Баки звучит превосходно, Мэтт готов кончить, только слушая его. Он беспорядочно гладит бока, словно что-то пытаясь найти, и жмется к его бедру, как изголодавшееся животное. И чувствует, как напрягаются тяжи мышц под цепкими пальцами.       Джеймс ерошит его волосы, гладит плечи и неубедительно просит остановиться, пока они оба не пожалели. Он убеждает Мэтта в том, что Клэр ему подходит куда больше убийцы, пролезшего в его жизнь через окно, но сам толкается жадно в ладонь, грубо ласкающую его сквозь ткань домашних брюк. Ему хочется поменяться местами с Мердоком, хочется сжать в объятиях и целовать, пока тот не забудет собственное имя, но боится, что тогда все закончится. И Джеймс доверчиво отдает свое тело самому удивительному адвокату, которого он встречал.       Мэтт улыбается довольно, чувствуя, что Баки хочет его едва ли не до боли в члене. Он бессовестно дразнит его, не даря ничего большего, чем легкие ласки, и сам сходит с ума, желая не то вторгнуться в его тело, не то оседлать, впуская его в себя. Он выбирается из сковывающего его костюма, швыряя его на диван и надеясь, что тот не помнется, и прижимается к горячему телу, думая, что плавится от прикосновений неожиданно прохладного металла пальцев — удивительный контраст. Мэтт путается в ощущениях и просит хрипло, лихорадочно, обжигающе — на самое ухо:       — Я хочу чувствовать тебя больше.       Мердок отдается на власть — как оказалось, более опытному — Джеймсу, позволяя сладко истязать себя так, как не делала ни одна девушка до этого. Баки безошибочно знает все его чувствительные зоны, заставляя тело покрываться испариной, а мышцы ныть от приятного томления. Мэтт чувствует руки на своих руках, сжимающие так, словно он единственное, за что Джеймс еще может зацепиться, и губы на внутренней стороне бедра. Щетина колет чувствительную кожу, и он лишь шире разводит ноги, царапая грубоватую кожу на ладонях.       Джеймс ласкает умело, так, что пальцы на ногах поджимаются, и кажется: еще чуть-чуть — и позорно кончишь. Он широко лижет по всей длине, обводит самым кончиком щель на головке, слизывая солоноватую каплю и вбирает полностью — миллиметр за миллиметром, так дразняще медленно, что Мэтт уже физически не может сдержать рвущийся с губ хриплый стон. Мэтт пытается вырвать из крепкой хватки руки, чтобы запустить в спутанные волосы пальцы и самому задавать темп, но Баки слишком силен и сосредоточен, чтобы позволить это. Кажется, он даже усмехается, но Мердок не может сказать точно, что ему мерещится, а что происходит на самом деле.       Мэтт теряет тот момент, когда живая ладонь исчезает с его руки. Он жадно толкается во влажный рот, ощущая вибрацию чужого горла от сдавленных постанываний. Джеймс ерзает между его ног и приподнимается, и Мэтту чертовки хочется увидеть то, как сейчас выглядит его любовник. Никакой фантазии не хватает, чтобы представить, но звуки, которые разносятся по квартире, возбуждают почище порно, которое он так и не осмелился посмотреть, когда еще мог это сделать. Губы Джеймса соскальзывают с его члена, и тот стонет так сладко, что Мэтт боится, как не кончить раньше времени. Он обхватывает себя у основания, пережидая волну, и снова чувствует на себе чужие руки, но уже на плечах.       Мэтту кажется, что Джеймс везде: тяжесть чужого тела на его бедрах, цепкие пальцы на плечах и губы, оцеловывающие беспорядочно его лицо, пока Джеймс опускается с тихим шипением на его член. Мердок бессильно стонет в приоткрытые губы, прежде чем они прижимаются к его: быть в Баки — восхитительно. Жаркие влажные стенки охватывают так тесно, что и дернуться страшно, и ни с одной женщиной не было настолько чудно. Джеймс двигается размеренно, лишь больше распаляя, и Мэтт садится, обнимая так, что, кажется, хрустят ребра, и меняет угол проникновения.       Джеймс выгибается в его руках и начинает насаживаться быстрей, грязно ругаясь на русском — если Мэтт, конечно, правильно понял. Он прикусывает плечо Мердока и трется о него лбом, с каждым движением проезжаясь возбужденным членом по чужому животу. Мэтт царапает лопатки и надеется, что никому не придет в голову прийти к нему — хотя, кажется, эти до невозможного пошлые шлепки влажной кожи о кожу слышны даже на улице.       Когда Джеймс кончает, крупная дрожь передается и Мэтту, и он дергает бедрами с еще большим остервенением, ощущая, как восхитительно сжимаются стенки вокруг него. Он изливается всего несколькими толчками позже, чувствуя себя так, будто из тела вынули все кости разом и пропустили через него ток, и ложится обратно на пол. Баки скатывается с него и почти сразу вскакивает на ноги, подхватывая его на руки и неся в ванную. Мэтту хочется что-то возразить, но что-то останавливает, и он просто позволяет ополоснуть себя, после чего, едва не засыпая на полу ванной, интересуется:       — И кто тебя такому научил?       Джеймс смеется, выключая воду:       — Не думаю, что ты хочешь это знать, Мэтт.       Мэтт боится, прислушавшись, наткнуться на тишину в квартире, но в ванной привычно шумит вода, а по квартире разносится аромат кофе с какими-то пряностями, которые так полюбились Баки. Он улыбается и потягивается, выбираясь из-под легкого одеяла, а после думает, что неплохо было бы вломиться к Джеймсу в душ и предложить помощь, но потом отметает эту мысль, как идиотскую. Мердок и чувствует себя идиотом, которого распирает от странного чувства. Кажется, это и называют счастьем, хотя он не уверен: Адская Кухня как-то не располагает на счастливое существование.       Прежде, чем Джеймс заходит в комнату, Мэтт ощущает приторное сочетание миндаля и цветков вишни в воздухе и смеется, отставляя кружку с остывшим кофе.       — Только не говори, что ты нашел этот жуткий набор от Карен, которая определенно сговорилась с Фогги и решила, что я должен пахнуть, как кекс, — он поднимается и подходит к соседу, останавливаясь опасно близко — но словно не замечая этого.       — Пф, мне нравится сладенькое. И все равно потом выветрится, а так хотя бы можно представить, что я — прекрасная принцесса, — Баки хохочет и сгребает его в охапку, утыкаясь в шею и приятно щекоча горячим дыханием. — И тебе бы пошло пахнуть, как кекс, суровый мистер Мердок.       Мэтт что-то говорит про то, что опаздывает и они обязательно пообнимаются вечером, если «прекрасная принцесса Баки» так хочет нежности, и старается не замечать оживления в брюках от жаркой близости обнаженного и даже немного влажного после душа тела. Джеймс послушно отпускает его, целуя коротко напоследок — как верная жена — и просит быть немного аккуратнее, потому что определенно хочет продолжения приятного вчерашнего вечера. Мердок даже не находит, что сострить в ответ, а самообладания хватает лишь на то, чтобы не покраснеть, как невинная школьница-католичка.       Мердоку сложно сосредоточиться на работе, когда в мыслях он стаскивает мягкие штаны с крепкой задницы и сжимает ее в пальцах, едва сдерживая себя. Он ерзает на стуле, и Фогги довольно отмечает, что у него, похоже, очень знойная подружка, раз стояк уже перешел в перманентное состояние. И вот теперь не хватает никакой выдержки, и он рдеет, как коммунистическое полотно, и дико хочет провалиться под землю, чтобы никто не узнал, что его знойная подружка — почти двухметровый мужик с металлической рукой.       Он срывается домой, как только заканчивает с документами — хотя, чего уж лукавить, он просто сбрасывает оставшуюся работу на Фогги, говоря, что так укрепляет их отношения с Карен. Нельсон в спину откровенно смеется и просит показать как-нибудь эту богиню секса, однако желание поскорее оказаться рядом с Джеймсом мешает слышать подколки лучшего друга.       Джеймс встречает его прямо с порога, даже не позволяя разуться, и целует так, будто они встретились спустя годы. У губ вкус вишнево-ванильного мороженого — кто-то, определенно, провел вечер перед телевизором, — но он лишь больше будоражит ненавязчивой сладостью, заставляя Мэтта буквально заталкивать Джеймса в спальню. Тот улыбается — Мердок уверен в этом — и говорит, что тоже скучал, а после скидывает домашнюю одежду, отпихивая ногой ее подальше, чтобы не запнуться. Мэтт оглаживает ладонями манящие бедра, прежде чем снять с себя костюм — естественно, аккуратней, чем Джеймс, — и потом валит Баки на кровать, тут же нависая над ним с хищной ухмылкой.       И почему-то теперь Мэтт с уверенностью может сказать, что счастлив.       … А потом Джеймс вспоминает свои отношения со Стивом. Он постоянно упоминает того в разговорах — вскользь, другой бы и не заметил — но Мэтт злится. Ему становится тошно от понимания, что между ними стоит кто-то третий, кто-то, кого Мердок не знает и не узнает, вероятнее всего. Он делает вид, что все хорошо, улыбается, шутит, занимается сексом, а после позволяет уходить, оставляя Мэтта одного. Джеймс не рассказывает, куда уходит, но Мэтт буквально всем телом чувствует то напряжение, что приносит с собой Баки после таких вылазок. Ему хочется спросить: ты ходил к нему? Ты видишься с ним? Но ждет, когда Джеймс сам все расскажет.       Но Джеймс не рассказывает, и больше не смеется так много, зато приносит кучу новостей о самом обсуждаемом событии — Акте Регистрации Супергероев. Он говорит, что не понимает этого мудака в железной банке, а Мэтт пытается не думать о том, что Стив из рассказов Баки и Стив-Капитан Америка — один и тот же человек. Джеймс объявляет о своем желании встать на сторону Стива Роджерса, и Мэтт называет его придурком с суицидальными наклонностями.       А потом они ругаются. По-настоящему — с криками, обвинениями и кучей претензий друг к другу, потому что Мердок не может понять странной одержимости Джеймса Капитаном Америка, а Баки — одержимости Мэтта им самим. Мэтт так кстати вспоминает каждое слово, что ему высказал Фогги, когда узнал, что его друг — Дьявол Адской Кухни, и умоляет не вмешиваться в перебранку Мстителей. Джеймс тихо выругивается себе под нос и уходит из квартиры, бросая небрежное:       — Это мой долг. Если ты не принимаешь этого — мне здесь делать нечего.       Мэтт понимает, что остался один, лишь спустя девять дней и четыре часа, когда в квартире, так ярко пахнущей приторными гелями для душа, кофе и выпечкой из кондитерской вниз по улице и — совсем немного, неуловимо — морской водой — остается лишь запах пыли от бесчисленных документов и газет, которые ему и не нужны даже. Первое время он успокаивает себя: боже, Мэтт, он и раньше уходил на несколько дней, просто дай Джеймсу время вернуться. И почему-то чувствует себя полнейшим придурком, поверившим в невозможное — в счастье с человеком, который пробрался в его дом через окно.       А потом приходит осознание: Джеймса просто больше не будет в Адской Кухне. И в этой квартире, на этой кровати или тошнотворно-оранжевом ковре, или на кухне в самом темном углу, или в душевой, среди ярких баночек. Просто Джеймс — другой, Мэтту стоило бы раньше ознакомиться с его биографией, еще до того, как он трахнул лучшего друга Капитана Америка. Джеймс — бруклинский мальчик из сороковых, которого, наверняка, ищут, и лучше бы он выпер его сразу, не позволяя так прочно поселиться в его сердце.       И Мэтту смешно от собственной глупости, особенно после половины бутылки виски, купленного Джеймсом взамен той, что они выпили, обмывая покупку ковра. Он ложится на этот проклятущий ковер, который жутко хочется выбросить прямо через окно, и включает новости — по привычке, ему не особо интересно сейчас слушать про повышение уровня преступности и про Дьявола Адской Кухни, залегшего на дно в последние дни. Мэтт почти засыпает, когда миловидная журналистка — он уверен, что все журналистки на ТВ миловидные — рассказывает об убийстве Капитана Америка около здания суда.       Джеймс не успел — только и думает Мэтт, вспоминая, как Баки рассказывал о своем чувстве вины перед Стивом. «Знаешь, Мэтт, я бы и рад снова увидеться с ним, но… Не могу заставить себя хотя бы издалека посмотреть. Я едва не убил его, а он все равно смотрел так, будто я его самый дорогой человек». Мердок приканчивает бутылку, проклиная тот день, когда Джеймс — Барнс, теперь он знает — пробрался в его квартиру и назвал его котом. Он стягивает с дивана обветшалый плед и укрывается, желая не просыпаться никогда, если это значит, что хотя бы там его дом будет наполнен ароматом кофе и тихими смешками при просмотре утренних шоу за завтраком.       Первое, что чувствует Мэтт, переступая порог своей квартиры — запах крови, металла и — совсем немного — соленой морской воды. И почему-то хочется, чтобы мерное дыхание в углу, сбившееся, когда он вошел в дом, не было фантомом. Он замирает на месте, тревожно прислушиваясь и молясь в душе, чтобы это был Джеймс. Чтобы он подошел и по-доброму подколол, а после обнял, как только он мог.       Но окно, оставленное открытым еще с утра, захлопывается, и на Мэтта обрушивается тишина, давящая и обдающая чувством вины. Он закусывает бессильно губу, сдерживаясь, чтобы не вынести ни в чем не повинную дверь к чертовой бабушке и запирает ее, прогоняя из темной комнаты последних призраков.