Always & forever

- Кажется, я еще неделю назад сказал тебе убраться отсюда, Бекка, - лениво протянул Клаус, входя в гостиную. Даже не подняв на сестру глаза, он неспешно, немного шатаясь, поплелся к домашнему бару, откупорил новую бутылку виски и налил себе. - Я бы тоже не отказалась, Ник, - попыталась Древняя перевести тему, которая ей была совсем не по душе. - А я бы не предложил. Ты не заслужила, так что проваливай уже. Ребекка смерила брата злым взглядом и отметила, что сегодняшнее его настроение хуже некуда. И не нужно быть ясновидящим, чтобы понять очевидное: Кэролайн в очередной раз отторгла все его настойчивые попытки сблизиться. Ребекку уже выворачивало наизнанку от затянувшейся игры брата. А, может, это вовсе и не игра? Неужели всерьез увлекся? Да быть этого не может… - Знаешь, лучше бы ты остался в теле волчонка – его хотя бы привычно видеть жалким, - съязвила она, желая задеть брата, вывести его из состояния безразличия и полной отрешенности. Пусть наорет или ударит, да что угодно, лишь бы не равнодушие и этот жалкий страдальческий вид. Попытка провалилась, поскольку Клаус продолжал поглощать алкоголь в немереных количествах, абсолютно не обращая внимания на нее. Однако, это еще больше подстегнуло девушку, разжигая в ней азарт: - Ты себя-то видел, Ник? Пьешь каждый вечер в убогом баре, возвращаешься домой и продолжаешь пить здесь. Давно ты стал затворником? Говард Хьюз гордился бы тобой. Хотя он стал таким явно не из-за пустоголовой куколки… Клаус, развалившись, сидел в кресле, мерно потягивая янтарный напиток, переливающийся бликами в свете горящего камина, и продолжал смотреть в пустоту, игнорируя тщетные попытки сестры растормошить его, которую уже невероятно злила эта ситуация: - Да, продолжай делать вид, что меня здесь нет. Продолжай страдать, как сопливый подросток… Ты уже не мой брат Ник – тот, кто получает свое любыми путями, и неважно, по чьим головам при этом придется пойти. Ты – слабак, застрявший в тухлом городке ради красивой пустышки, которая и знать тебя не желает! Ты унижаешься перед ней, прощая предательство за предательством, и гонишь меня – единственного человека, которому ты дорог, который переживал твою «смерть» с болью и слезами, а не праздновал ее в компании друзей и текилы, - Ребекка выпалила все на одном дыхании, вкладывая в свою тираду как можно больше ярости, но она прозвучала отчаянно. Но это сработало… Клаус смерил ее брезгливым взглядом, отставил стакан с виски в сторону, на низкий столик, лениво поднялся с места и начал приближаться. К этому времени первая волна гнева Бекки отошла назад, оставив место растерянности и осознанию того, что с ней может сделать брат за такие смелые речи. Клаус уже стоял совсем близко, всматриваясь в ее лицо. Обстановка накалилась до такой степени, что Ребекка перестала дышать, ожидая чего угодно с его стороны: холодного молчания или, наоборот, гневных проклятий, даже удара. Вместо этого она лишь услышала его тихий, но твердый, даже «железный» голос: - Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что твоя чрезмерная самонадеянность и слишком длинный и острый язычок в один прекрасный день погубят тебя? – он стоял предельно близко, заставив ее инстинктивно вжаться в стену: - На твоем месте, сестра, я бы не испытывал мое терпение на прочность. Когда я что-то говорю сделать – это нужно делать. Ты ведь практически лучше всех знаешь, чем чревато непослушание… Сердце девушки больно екнуло, когда она вспомнила то, о чем он говорил. Она часто задышала, подсознательно опасаясь повторения событий почти вековой давности. Он, правда, сделает это? Поступит так с ней? Снова? Конечно, поступит – это же Клаус. Тогда он «убил» ее за предательство. Сейчас она снова его предала. По крайней мере, он сам в это искренне верит. А ей больно. Больно от того, что все совсем не так, как он думает: она считала, что его уже не вернуть и убила двойника, чтобы не потерять остальных братьев. Чтобы спасти себя, в конце концов. Он не понимает – он видит все в другом свете… Однако, Клаус продолжает совершенно безмолвно стоять, неотрывно смотря на изрядно поникшую от его ответа Ребекку. Из темных глубин его сознания настойчиво рвется мысль, что он перегнул, что он не прав. В этот момент, вместе с зародившимися в глазах брата сомнениями, Бекка видит в них призрачное тепло. За время немой зрительной «беседы», она невольно вспоминает детство: как они росли вместе, как всегда держались друг за друга, как клялись в том, что всегда будут семьей. Вспоминает все ссоры с ним на протяжении вечности вместе, как она плакала ночами после них, как испытывала облегчение и покой, когда они мирились. Его лицо сейчас такое же, как тогда, много лет назад, когда они были людьми – теплое, родное. Человечное. В ней смешиваются нахлынувшие воспоминания и не совсем понятные чувства, доселе незнакомые ей. Почти на автомате она поднимает руку, касается его лица, проводит по легкой щетине подушечками пальцев. Клаус замирает, словно статуя, кажется, даже не дышит. Ждет. Чувствует, как теплые ладони сестры обнимают его лицо, как перед затуманенными алкоголем глазами мелькает кукольный образ то ли сестры, то ли еще кого-то… Он инстинктивно прикрывает глаза, когда чувствует неуверенное прикосновение пухлых губ к своим, чувствует холодок, когда они также быстро отстраняются. Ребекка прерывисто дышит, испугавшись собственного порыва, растерянно смотрит на брата, ожидая в эту секунду чего угодно… Чего угодно, но только не ответа его губ, накрывающих ее. Настойчиво. Требовательно. Властно. Он крепко обхватывает ее талию, когда ее ноги предательски сгибаются от наплыва противоречивых, но вместе с тем необычайно ярких эмоций. Их губы вновь и вновь сливаются в запретном поцелуе, который с каждой секундой все больше наполняется страстью, одержимостью, голодом. Когда руки Клауса, до сих пор сжимающие талию сестры, опускаются на ее бедра, она сдавленно стонет сквозь поцелуй и резким рывком толкает брата к стене. Прижав его, она кладет руки на его грудь, сжимая пальцами ткань одежды, и яростно дергает за полы рубашки. Клаус удовлетворенно ухмыляется, где-то в своей голове отмечая перезвон рассыпавшихся по полу пуговиц, притягивает сестру ближе, целует ее скулы, шею, водя губами по тонкой коже, оставляя за собой длинный след из багровых засосов. Ребекка хрипло стонет, сильнее прижимаясь к брату, нетерпеливо обвивая одной ногой его бедра. Этот жест больше распаляет Клауса - в следующую секунду он молниеносно меняет положение, разворачивая Ребекку спиной к себе, резко, даже грубо толкая ее к стене. Он обхватывает ее бедра, прижимает к своим, позволяя ее почувствовать степень его возбуждения. - Ник, пожалуйста… - шепчет она сквозь сбившееся дыхание. Клаус тихо усмехается, попутно разрывая хрупкую маечку сестры, задирает ее и без того короткую юбку, расстегивает ремень, приспускает брюки и вновь сильно прижимается. Теперь преграда между ними куда тоньше, поэтому терпение девушки грозится вот-вот лопнуть. Но она ведь ничего не сможет сделать – командует всегда ОН. И ОН все сделает так, как считает нужным. Ей остается лишь ждать и умолять, непрерывно бормоча бессвязные глупости в приступе дикого желания. Они оба сейчас настолько поглощены друг другом, этими запретными, неправильными, но от того еще более желанными чувствами, ощущениями, что все противоречивые мысли моментально рассеиваются. Клаус сдвигает ее трусики на одну сторону ягодиц, открывая себе доступ в нее, приспускает свои брюки вместе с трусами, освобождая болезненно напрягшийся член. Он обхватывает талию сестры, заставляя ее немного наклониться, прогнуться, направляет свой член в нее, но не входит. Он медленно водит им по разгоряченным складкам плоти, намеренно дразня, наслаждаясь манящим теплом и влагой, заставляя обезумевшую от желания сестру кусать собственные губы. - Пожалуйста… Ник! – умоляюще повторяет она. И он сдается… Резким рывком он входит в нее, заставляя безудержно вскрикнуть. Он еще сильнее задирает ее юбчонку, которая теперь жалко болтается на ее точеной талии, быстро срывает лифчик, небрежно отбрасывая его в сторону. Клаус жестко накрывает ладонями налившиеся тяжестью от возбуждения груди сестры, больно сжимает их, одновременно грубо толкаясь внутри нее. Ногти Бекки ломаются от того, что она беспощадно царапает стену, в которую упирается, она глухо и периодично стонет, кричит, когда невесомые поцелуи брата, водящего губами по спине и плечам, сменяются жгучей болью от укуса. Она так любит одновременно чувствовать боль и наслаждение. Так любит ЕГО… Клаус продолжает водить окровавленными губами по спине, плечам и шее сестры, слизывая багряные капли ее крови, продолжает сжимать ладонями ее бедра почти до хруста, вновь и вновь погружаясь в нее, то мягко, то грубо, то медленно, то слишком часто, сводя с ума стонущую до хрипоты сестру. Но ему мало ее криков, мало наказания. Ему нужно, просто необходимо, чтобы она теряла рассудок. Как теряет он. Клаус подключает пальцы, которые теперь поглаживают влажные до предела стенки ее влагалища, выводит круговые движения на чувствительной точке, не прекращает движений внутри нее. Наоборот, ускоряется, вжимаясь бедрами в нее, слыша тихие периодичные хлопки кожи о кожу. Его действия приносят желаемые плоды: он с удовлетворением отмечает, что сестренка почти обессилела, что ее ноги уже не выдерживают вновь и вновь накрывающих волн экстаза. Ее пальцы бледнеют, вжимаясь в холодную стену до посинения, она периодично и часто стонет, оповещая о скором оргазме. Но она не одна сходит с ума… Клаус ускоряет амплитуду движений до предела, превращая их в рваные и частые толчки. Он прерывисто дышит, когда внутренние мышцы сестры судорожно сокращаются, плотно обволакивая его до предела увеличившуюся плоть. Он делает несколько толчков, до синяков сжимая пальцы на крепких бедрах сестры, почти вдавливая ее своими движениями в стену, и кончает с протяжным глухим стоном, напоминающим рычание, наконец, изливаясь в нее. Клаус, обессилев окончательно, всем телом наваливается на Ребекку, прижимая к холодной стене. Он не выходит из нее, продолжает обнимать, уткнувшись лицом в ее волосы, касается губами ее затылка. Он все еще пьян. Ему сейчас так хорошо, как давно уже не было. Даже больше: как не было никогда. Он пока не понимает своих чувств, не осознает в полной мере, что именно только что произошло. Как и Ребекка. Она почему-то сейчас думает о Кэролайн. О том, как они похожи. Возможно, Клаус тоже о ней думал все это время. Возможно, на месте Ребекки он представлял объект своих грез. А, может, наоборот? Он влюблен в Кэролайн потому, что она так похожа на его любимую сестру? Кто знает… Их дыхание постепенно приходит в норму, но отстраниться друг от друга они не спешат. Ведь потом все закончится. Потом придется посмотреть друг другу в глаза. И волшебство беспощадно рассеется… А пока ни одному из них не хочется возвращаться в реальность. Сейчас они в своем собственном мирке – там, где есть только они. Там, где они едины во всех смыслах – на веки вечные.