Unsent

Тяжелая осень выдалась в Эдо. Свинцовые небеса наваливались на изголодавшихся по солнцу жителей. Они брели одним серым потоком, как грязная дождевая вода, текущая в стоки, каждый по своим делам. Но даже эта удручающая картина не была такой горькой, как вид изголодавшихся по любви людей. Любви самой разной, но одинаково невысказанной. В Шинсенгуми царила аура апатии и абсолютного нежелания работать. Темное небо, непереставаемые ливни и холодные ветра отбивали всякое желание выходить на улицы Эдо и махать шашкой. Кондо-сан с разочарованием слушал, как дождь с хлюпаньем барабанит по земле, мокрый земляной запах был повсюду. Он как бы напоминал: «Ты все еще жив»? однако Горилла чувствовал себя мертвым. Кто-то пустил слух, что ради восстановления додзё Отаэ согласилась выйти замуж за какого-то мужчину. О нем не было известно практически ничего, но в такой серости люди были рады даже слухам, что их «сестренка», возможно, больше не будет хостесс и заживет той жизнью, которую заслуживает. Мужчина готов был землю есть, лишь бы не допустить этого, но новость о неизбежном, которая лично для него подтвердилась еще вчера после меткой пощечины, напрочь его раздавила. Кем бы он был в глазах всех этих уважающих его людей, если бы он поставил свои интересы выше чужих. В задумчивости, он вертел в руках старенький телефон, который еще вчера пришлось, как и себя самого, вытаскивать из лужи. На нем был набран текст, который он так и не решался отправить, чувствуя, что это уже будет та грань, которую он не может переступить.

«Дай мне еще один шанс».

В противоположном крыле апатично вздыхал человек, всегда стоявший за спиной Кондо, словно прочная стена. Сегодня эта стена с каждым своим вздохом все больше трескалась. Разорванный в клочья, как какой-нибудь старый плюшевый мишка, Хиджиката был сам не свой. Он то и дело поглядывал на часы, будто высчитывая что-то. Закрывая глаза, он представлял, как к нему тянутся Его жилистые сильные руки. Он слышит в полуденной полудреме Его голос. Он вспоминает. Открывает глаза, видя, как Сого шуршит в поисках чего-то, как таракан в куче мусора. Вообще, выглядело достаточно похоже – никто уже неделю не трогал разведенный в стенах полиции сегуната бардак, о коем верхушка власти не знает, как и о многом прочем, и потому, надо сказать, крепко спит. - Что ты потерял, Окита? - А? - У тебя глаза, будто призрака увидел, - говорил брюнет сквозь зубы, явно недовольный шумом. Парнишка медленно попятился назад. Он не находил себе места. В бардаке был перевернут и небольшой ящик с некоторыми пожитками Окиты, и все смешалось в огромную кучу, которую на первых парах еще как-то пытались прибрать. В этом зловонном царстве он потерял ленту сестры, которая осталась как маленькая, но очень крепко связывавшая его с прошлой жизнью, память. Тоширо уже не смотрел на растерянного товарища, а с весьма серьезным видом нажимал на кнопки личного мобильного девайса, периодически на секунду поднимая взгляд и смотря куда-то сквозь Окиту. На экране красовалось следующее:

«Я никогда не был таким бесчувственным, как ты, Гинтоки».

Секунды спустя, чувствуя, как воспоминания засасывают, словно черная дыра, желая схлопнуть собственное «я» в сингулярность, он вспомнил некоторые вещи, за которые ему до сих пор стыдно. За то, как он потерял всякий стыд, оставаясь с этим мужчиной наедине и не желая ничего знать о нем. За такие игры приходится расплачиваться в самый неподходящий момент, когда начинают назревать настоящие чувства, и уже не можешь просто на автомате лезть со своими похотливыми фантазиями другому в штаны. Сброс. Новые символы в холодном свете.

«Почему я спал именно с тобой?»

Окита ушел, понуро опустив голову. Видимо, выбросили с прочим мусором. Мусор. Это слово не давало ему покоя. Он ее очень любил. Он каждый день с момента ее ухода из жизни ругал себя, что не уследил, что не смог сделать ничего, чтобы помочь ей. И, что жених ее оказался падалью, - тоже винил. Он достал из кармана измятый лист бумаги, забрал из-под носа у задремавшего Гориллы ручку и снова попытался написать хотя бы пару слов, чтобы когда-нибудь, когда он сможет это принять, отправить письмо вникуда.

«Прости меня…»

Зачеркнуто.

«Это… как будто моя жизнь превращается в Ад».

Зачеркнуто.

«Я скучаю».

Рука с запиской снова скользнула в карман. Не сегодня.

***

Цукуё смотрела в свое отражение в слабом свете керосиновой лампы. Какую роль на себя все-таки принять? Глядя на свои шрамы, она вспомнила, что не признает в себе женственность. Два огромных уродливых, неаккуратно зашитых шрама. Она коснулась их кончиками пальцев. В глазах молодой женщины закрался вопрос: «Всему ли виной эти шрамы?». Ёшивара – это центр ее жизни, куда не торопится приходить оттягивающий этот центр, как одеяло, на себя самурай с серебряными волосами. В сердце закралось странное чувство, которое раскачивало его, будто маятник. Когда этот маятник перережет ее пополам? Эдо вступил в цифровую эпоху, даже самые его убогие задворки. Аманто хотели видеть всё изнутри, проведя такую масштабную реформу, что уже ни один житель не мог провести и пары дней без удаленной связи.

«Я все еще люблю тебя, придурок…»

***

В баре Отосе ничего не изменилось – гости были все такие же пьяные, особенно Гинтоки, страшные и нищие, но это не мешало развиваться бизнесу даже в дерьмовую погоду. Это было подобно аншлагу – раздавленные собственными переживаниями люди приходили добивать себя. Мадао занимался этим самобичеванием всю неделю. Вместо того, чтобы попытаться дозвониться до жены, он решил, что лучше будет оставить ей какое-то текстовое сообщение, даже если она его не прочтет. Но отправить оказалось гораздо труднее, особенно когда еще более нищий Саката пытается заговорить зубы, лишь бы только живущий в коробке из-под телевизора заплатил ему за чарочку. Мадао почти самоуничтожился, будто дефектный цифровой механизм из архива Эдо. Большой палец так и застыл над кнопкой, подтверждающей отправку сообщения:

«Ты была всем моим миром. Затем, ты уничтожила меня…»

По правую руку от него дремал лицом на столе главный гедонист, балабол и развратник всей Кабуки. Как обычно перебрав с Мадао на пару, он пребывал в абсолютно аморфном состоянии, не желая думать о последствиях. В стельку пьяный «белый демон» мог говорить о чем угодно, кому угодно и что угодно, но никто не мог однозначно сказать, с кем он в последние пару лет развлекался и каково число его случайных и не очень связей. По крайней мере, проницательная Тама, беспрекословно натиравшая до блеска засаленные липкие столы, полагала, что это число, учитывая невозможность отказа самому себе в простых житейских удовольствиях и материальных благах, явно переваливало за пару десятков. Тама осознавала, что она – всего лишь робот, но, имея сознание и чувства, иногда ей хотелось понять, что действительно чувствуют люди, когда они вместе. Глядя на Гин-сана, она чувствовала глубокую печаль. Даже несмотря на то свидание, она – всего лишь машина. Человек не может любить машину, даже если та слепо любит, подбирая нужное под определение, этого человека. Так не должно быть. Генгай вмонтировал в ее систему возможность отправки сообщений через терминал – так она всегда может уведомить Отосе, где скрывается белобрысый злостный неплательщик. Но… не в этот раз. Терминал использовался не по назначению.

«Вряд ли ты когда-нибудь поймешь, что я чувствую».

В тот же момент Тама поняла, что это лишнее. Что это нерационально и не принесет никакой пользы. Запрос на удаление. Если бы кто-нибудь из завсегдатаев не знал, что Гинтоки постоянно пребывает на грани полной нищеты, то полез бы к спящему в карман, где, увы, кроме старого мобильника, позаимствованного у Шинпачи, не нашел ничего кроме конфетных фантиков. Впрочем, даже в телефоне не было никакой любопытной информации, кроме нескольких неотправленных черновиков, почти все из которых предназначались Хиджикате:

«Ты перевернул мою жизнь с ног на голову, ублюдок! Надеюсь, что ты вернешься». «Ты забыл попрощаться».

«Потерять тебя будет просто ужасно».

И лишь одно, гораздо более старое, Отаэ:

«Мне так жаль».

Никому не было особо понятно, что творилось в его кучерявой голове. Гинтоки никому особо не рассказывал о своих похождениях, но, судя по сообщениям, он уже явно что-то натворил. Кого это могло разозлить в первую очередь? Наверное, Сарутоби. Саката слишком много пил, поэтому не всегда помнил события последних часов перед тем как отключиться. Натворить он успел такого, что теперь в Йорозую старается вползти на рассвете, минуя Шинпачи. Как полагал сам мужчина, любви в связи с сестрой Шинпачи этом было меньше, чем спирта, но теперь Отаэ даже не может его ударить. Это было поразительно, потому что, например, Кондо она до сих пор от души дубасила. Будучи полнейшим эгоистом, Гин даже не думал о том, что скажет будущий муж молодой Отаэ, когда узнает, что кто-то успел познать тело его невесты. Кажется, он даже не знал этого. Бог дал мужчине две головы, но крови так мало, что думать ими одновременно они не могут. Всеобщее безразличие – взрывчатое вещество молчаливой трагедии. Каждый думал только о себе или напивался и вообще не думал. Никто не хотел, чтобы другие видели, что он слаб. У Мадао это получалось из рук вон плохо, а Тама не выказывала абсолютно ничего. Отосэ наблюдала за пасторальной картиной уныния и запоя, но какое ей должно быть дело до истекающих кровью сердец?

***

В этот день планировался семейный ужин, и Шинпачи привел с собой голодную еще со вчерашнего дня Кагуру. Саката ничего не принес домой, денег не было даже для того, чтобы обанкротиться (для этого нужно было хотя бы 3000 йен, чтобы покрыть отрицательный баланс). Более того, он и сам не появлялся. Несмотря на предательское урчание в животе и то, что Отаэ лишь слегка испортила оякодон – просто удивительный факт, девочка не притронулась к еде. То ли это было от беспокойства из-за главы Йорозуи, то ли из-за одного относительно мелкого беса. Скомканные переживания кусали ее за легкие, и дышать от этого становилось достаточно непросто. Она не могла обозначить свои чувства, описать их каким-то конкретным словом, но они очень беспокоили ее. Драки с Сого были довольно частым явлением – конфликты с «поножовщиной» и поломанными конечностями. На губах проступила пустая слабая улыбка. Ей это нравилось – бить его, говорить с ним, смотреть в его глаза… Кагура резко мотнула головой. Шинпачи был слишком занят весьма съедобным блюдом, а Отаэ вообще молча смотрела сквозь стол, опустив голову. Ее беспокоил другой человек, являвшийся частью жизни этих безалаберных детей. Но частью ее жизни мужчина с серебряными волосами не являлся. И как вообще так могло получиться? Пожалуй, слишком просто: пьяный в стельку Гинтоки и сильная печаль, порожденная желанием восстановить собственное додзё, которое было настолько сильным, что девушка нашла себе неприлично богатого покровителя, закон к которому лоялен. Увы, но за каким-то чертом ему пожелалось взять ее в жены, а не в содержанки, и все пошло не по тому сценарию. К тому же, он еще ни разу к ней не притрагивался, считая нужным соблюсти заплесневевшие традиции. Теперь придется прилагать еще больше усилий ради додзё, а сильное отчаяние она инстинктивно попыталась заглушить со сбившимся в тот день с пути Сакатой, который уже какое-то время вызывал в ней не только периодические вспышки агрессии, но еще и симпатию. В тот вечер пьяница пошел забирать детей из дома Отаэ, перепутав день. Нет, так не должно было случиться. «Это всего лишь случайность, - думала Отаэ, - всего лишь случайность». От мысли о том, что это была всего лишь случайная связь, ей становилось невыносимо тошно. Оставшиеся бледные краски в серый непогожий день окончательно смывались, делая все бесцветным. Оставались только стыд и обида. Она тоже не отправила свои слова:

«Ты тоже меня использовал?»

Кагура наблюдала за довольно счастливым Шинпачи, которому она отдала свою порцию. Она знала, что он все равно будет задавать вопросы, но позже, когда утолит свой жуткий голод – спасибо Сакате за то, что довел их до такой жизни. Перед глазами все еще маячил безмятежный образ Сого, раздающего пинки направо и налево. В нем было что-то такое, отчего она, каждый раз отбрасывая свои мысли о нем все дальше, все сильнее понимала, что он никак не хочет исчезать из ее головы.

«Мне страшно от того, что ты никогда не поймешь, что я чувствую».

Тонны невысказанных слов, бесконечное количество скрытых признаний, обвинений, обид, страхов и переживаний. Никто из них не подумал о том, что совсем рядом может быть человек в такой же ситуации. Молчать – это не выходить из зоны комфорта, страдать сутки напролет, но никого вокруг не тревожить, предпочитая оставить все как есть. Неотправленное… если бы только они знали, сколько.