В плену

      По моим подсчетам я в плену уже больше пяти суток. Пятеро ребят, находившихся со мной в темной смрадной камере, забирали по одному, а потом до меня доносились крики боли. Я бы мог обеспечить своим подчинённым пулю в голову, что в данной драме лучший выход, но война — это период, когда приходится выбирать между долгом и совестью. Мои ребята понимали это: что им придется пережить пытки, что они сорвут голоса от рева, что смерть настигнет в страшной агонии, однако их командир не смилуется.       Это звание досталось мне большим трудом в основном, потому что жестокостью или жалостью меня не проймешь. Где вы ещё видели прожившего четверть века человека, что хладнокровно, без колебаний отрезает врагу язык? Именно поэтому в моих руках оказались жизни многих бойцов. Именно поэтому я позволю им умереть, умру сам, но не выдам места нахождения стратегически важных объектов. Мои люди, зная это, аналогично предпочтут умереть героями, а не предателями.       Дверь камеры противно скрипнула, и в нее вошло несколько человек. Одного я уже видел: противный грязный мужлан, чей возраст я затрудняюсь определить. Он приходил каждый день и занимался «профилактикой» — методичным избиением, он же приносил корку хлеба и ведро воды. Ещё два офицера, чьи лица скрывала тень, вошли в камеру и встали у стены.       — Начинай. — Услышал я важный голос одного из них, и первый удар дубинкой прилетел мне в лицо, валя с ног на четвереньки.       До сегодня оно каким-то чудом оставалось целым, вместо этого были в живот или спину тяжелыми армейскими ботинками. Следующий удар пришелся по ребрам, срывая протяжный хрип из моих уст, а дальше последовала серия хаотичных ударов. И я орал громче, чем это делали мои товарищи, пытался отползти, но у меня не получалось, хотел потерять сознание, но мне не позволили. Периодично мужлан выливал на меня ледяную воду, отчего зуб на зуб не попадал, но я знал, что это акт милосердия, ведь моих людей обливали кипятком.       — Достаточно, — приказал тот же незнакомец, когда я готов был раствориться в своей боли.       Меня подняли за шкирку и поставили на колени, а потом говоривший подошел. Сил поднять голову не нашлось, она болталась на шее, будто болванчик.       — Твое звание, солдат?       Сквозь расплывающиеся темные пятна я смог рассмотреть начищенные до блеска ботинки и плюнуть кровью на них.       — Центурион, — язвительно отозвался я. Скорее умру, скорее полегчает.       — Гнида! — мужлан тут же зарядил коленом в солнечное сплетение, выбивая дух.       Кажется, он сломал мне ребро.       — Цезарь, значит? — Незнакомец присел на корточки, поднимая мое лицо за подбородок. Вместо теплой кожи пальцев я ощутил прохладную кожу дорогущих перчаток. — Как бы ни так.       С ужасом я осознаю, что передо мной сам генерал-лейтенант Учиха Саске, но что он делает на этом допросе? Не может же быть, что кто-то сдал меня?       — Когда мужчине на живо отрезают член, он расскажет всё, что угодно. Например, то, что вместе с ним в плен взяли майора его подразделения, Узумаки Наруто.       Сердце пропускает удар, и я, наконец, понимаю — мне не позволят умереть, пока не вытянут всю информацию.       — Кто бы мог подумать, что вы окажетесь здесь, — растянулись в жуткой улыбке чужие губы. — Я наслышан о ваших подвигах. В прошлом месяце под вашим командованием захватили юг и продвинулись на несколько километров вперед, неплохо удерживали оборону, но в плен вы попали уже на северном фронте. Дайте догадаюсь, с вашей помощью хотели захватить и эти земли?       Умный гад, говорит все с точностью до мелочей. Мне остается лишь испепелять его взглядом и молчать. Внезапно раздался щелчок, и в темном углу зажегся красный огонек от тлеющей сигареты — лицо этого человека рассмотреть я не успел.       Генерал тоже искоса глянул в ту сторону, словно ожидал чего-то, но ему ничего не ответили и он вновь вернулся ко мне.       — Нам нужно знать то, что знаете вы. Где расположены войска всех ваших шпионов, шифры, договоры и даже точное время доставки еды в лагеря.       — Горите в аду! — Едва волочу языком. То, что меня раскрыли, не означает, что получат все на блюдечке. Я готов к любому насилию, поэтому довольно улыбаюсь, когда слышу «разговори его, но не убей».       Саске и тот второй человек уходят, кивая мужлану начинать «воспитание».

***

      Руки скрутили сзади, перетягивая запястья веревкой, тело наклонили над столом, удерживая за голову, брюки стянули до щиколоток, первоначально вытянув ремень. Им же беспощадно били по моей заднице. Тонкая ткань нижнего белья чуть смягчала силу ударов, но этого было не достаточно, чтобы без звука терпеть. Я вскрикивал после каждого жгучего прикосновения, но упорно не собирался сдаваться.       — Одумался, дрянь? — периодично повторялся вопрос.       — Скорее ты заебёшься, чем я заговорю.       — Думаешь, сейчас тебе больно, солдат? — Меня лениво швырнули ногою на пол. — Я лишь регулярно наминаю тебе бока, а вот твои товарищи пережили всё: от удушений до тока, от ампутации конечностей до психологических пыток. Это настоящее веселье!       Потратив все силы, я перекатился на спину, уставившись стеклянным взглядом в своего возбужденного воспоминаниями собеседника. Видимо, даже мужлан устал возиться со мной.       — Тебе поручили быть милым со мной. Да?       — Не настолько, чтобы мразь дерзила.       Я заорал — ремень полоснул щеку, — а после небольшой паузы мой крик не прекращался, пока голос не пропал, и сознание заволокло дымкой.

***

      Очнулся я в мягкой большущей кровати в практически королевских покоях, полностью измотанный бинтами, а в воздухе витал запах лечебных мазей. Это не первое такое пробуждение, но тогда мой затуманенный мозг списывал всё на лихорадку.       — Проснулся?       Генерал Учиха вынырнул с глубин помещения. Конечно же его вид был идеальным, в отличие от моего.       — Зач… Кхе-кхе, — закашлялся я. В горле пересохло, словно в пустыне, и разговаривать вряд ли получится.       — Как я и думал.       Он продемонстрировал стакан с водой в своих руках и в несколько шагов приблизился ко мне, напоив.       — Зачем подобная забота? — спрашиваю, как только проглотил последнюю каплю.       — Чтобы вернуть тебя назад.       Тогда я ещё не понимал, куда "назад". Меня выходили за пару недель, относились ко мне как к уважительной персоне, а потом вновь вернули в ту камеру.

***

      Пытки были такими же, как в прошлый раз, и знание того, что мне придется пережить, пугало намного больше, чем сама боль. Знакомый боец так знакомо оставлял новые и новые синяки, повторяя один и тот же вопрос, получая одно и то же молчание в ответ.       С недавних пор на «профилактиках» присутствовали зрители: генерал Учиха и ещё один мужчина. Уверен, тот же самый, что и тогда. Я чувствовал на себе их взгляды, они не вмешивались, но мужлан явно нервничал и сдерживал себя перед ними.       Генерал иногда выходил из тени, хватал меня за подбородок и крутил лицо в разные стороны, заглядывая в глаза. Как только зрение расплывалось, избиения прекращались, меня оставляли одного, приносили ведро воды и кусок хлеба. Иногда я сворачивался в клубок и дрожал от холода всю ночь в одной позе, а бывало – ползком добирался до воды, омывал себя и через тошноту проталкивал еду в глотку.       Но в этот раз всё шло не по сценарию.       — Нам бы пригодилась твоя помощь, майор, — сказал Саске, останавливая взмахом руки солдата. — Но ты уже здесь третий месяц и многого не знаешь. Информация, которую ты хранишь, скорее всего устарела, а юг мы отвоевали, держим там оборону.       Мне уже давно не интересно, что творится за стенами камеры. Поэтому я пофигистически хмыкаю:       — Тогда я не нужен вам. Почему бы меня не убить?       Я был скован в цепи, что стягивали руки над головой. Грязь на теле искусно смешалась с кровью, понемногу засыхая корочкой. Слабый и пропавший, но жив, хотя товарищи и те, кому я был дорог, давно похоронили меня — все знают: из плена не возвращаются.       — Потому что мы знаем, кто твой отец, — Минато Намикадзе.       Не может быть. Ликующий смех Учихи незримым кольцом сковывает дыхательные пути, и я теряю реальность. Рвусь, будто псих, из цепи, сильнее раздирая кожу на руках, но вырваться не получается.       Когда сознание возвращается, слышу приказ второго человека:       — Успокойте его. Немедленно!       — Уроды! — рычу, пока цепь снимают.       Как они могли узнать? О том, что мой отец генерал-фельдмаршал, знало всего лишь несколько приближенных человек. Я никогда не получал поблажек из-за его чина, наоборот, мне пришлось добиваться всего самому и забыть о том, чей я сын.       — Вот почему вы здесь. Хотели использовать это родство?!       Понятно теперь, куда собирались меня возвращать.       — Хотели, — подтверждает голос из темноты. — Но фельдмаршал отказался вести переговоры, сказав, что его сын умер, попав в плен. Ты не удивлен?       Естественно, нет. Страна важнее одной человеческой жизни. Наверняка отец думает так же.       — Если уж ваша задумка не удалась, смысл позволять мне дышать?       Прозвучало два смешка, заставив меня удивленно приподнять бровь, ибо ничего смешного тут нет.       — Наши планы изменились. — Человек из темноты вышел на свет, и в нем я с обречённостью узнал фельдмаршала своих врагов, того, чья смерть окончила бы войну, того, кто слишком умен, чтобы дать этому произойти.       Учиха Итачи.

***

      — Что вы задумали? — вскрикнул я, начиная осознавать, с какой стороны дует ветер.       Меня затащили в ту королевскую комнату, в которой однажды мне посчастливилось перебывать, и мешком бросили на кровать, не обращая внимания на то, что дорогие ткани моментально испачкались.       — Есть ли смысл отвечать, когда ответ известен? — Итачи жадно осматривал меня, грациозно избавляясь от формы.       — Я грязный, вонючий…       — Не продолжай, — пошло улыбнулся Саске, снимая фуражку. — Так ещё лучше.       В плену нужно быть готовым ко всему, в первую очередь к смерти. И даже сексуальное насилие я допускал, но не с двумя же главнокомандующими вражеской армии!       — Почему я? — Вопрос вырвался вместе с первыми в неволе слезами.       — Непокорный, — ответил Учиха-старший, приближаясь.       — Сильный, — добавил второй, дергая меня за щиколотку ближе к себе, чтобы примоститься между разведёнными ногами.       — Пленительный. — Итачи, присевший сзади, повернул мое лицо к себе, губами собирая слезы. — Желанный. Нужный.       В предвкушении живот скрутило сладким спазмом. Я находился в ловушке, болезненно напряженный и жаждущий ошеломительного оргазма. Хоть страх сковывал нутро, но ничего в этом мире не сможет возбудить так сильно, как знание того, что тебя хотят.       Их руки легко освободили меня от одежды и гладили каждый участок тела, не встречая сопротивления. Пальцы нежно надавливали на синяки, заставляя морщиться и тихо постанывать. Наверное, я смирился, считая это последней приятной ступенькой на пути к смерти, освобождению. Такое себе разовое развлечение.       Когда Саске болезненно оттягивает соски, я бессознательно откидываюсь назад на широкую потную грудь Итачи, который тут же хвалит брата и шепчет мне комплимент:       — Твое тело сводит с ума.       Ласки делают со мной то же самое, ведь ко мне давно не прикасались так нежно, вынуждая дрожать, извиваться. Что плохого в том, чтобы насладиться двумя шикарными мужчинами перед концом? Буду считать это прощальным подарком судьбы.       — Наш мальчик, — улыбается Саске, когда я кладу ладони ему на плечи и скольжу вниз. — Наруто.       Итачи подхватил меня и утащил в центр ложа, устраиваясь по одну сторону, а Саске по другую. Они вместе потянулись к моему члену, растирая смазку по всему стволу, одновременно покусывая мою шею и щеки чуть грубо, но осторожно, обрисовывая каждый изгиб.       Ощущения лили через край. Я хотел убежать от избытка желаний, но не мог этого сделать, ведь хотел ещё.       — Пожалуйста, — сипло шепчу. — Хватит… издеваться.       Поцелуи прекращаются резко, и Саске, вскочив, переворачивает меня на живот, а Итачи перетягивает на себя, кладя сверху, мимолетно оглаживая ягодицы.       — Вставай на четвереньки, — командно приказывает он.       Затуманенный мозг не успевает осмыслить – Саске дергает меня за бедра и нажимает рукой в пояснице, чтобы прогнулся дугой.       — Черт, — кривлюсь от того, как заныли все раны.       Однако незамедлительно подчиняюсь, получая заслуженное вознаграждение: россыпь поцелуев по спине, тянущихся вдоль позвоночника, заканчивающихся укусом в загривок. Ещё Саске трется своим эрегированным членом о ягодицы, а я, чувствуя себя сучкой, начинаю подмахивать бедрами, сперва незаметно, стесняясь, и яростней, когда брюнет довольно застонал на ухо.       — Будет ещё больнее, — улыбается старший, страстно выцеловывая мой рот. — Но это не помешает тебе возвыситься над небесами.

***

      Меня брали по-разному.       Сначала Саске томно толкался внутрь моего тела, а Итачи моей рукой дрочил себе, потом они поменялись — Итачи грубо вколачивался, а Саске в такт погружался в мой рот.       Это чистой воды подчинение — позволять им всё, стать мужеложцем, чтобы ощутить, как с невинного ягненка превращаешься в идеального любовника.       Я кончал долго и часто, отключался и просыпался от того, что кто-то из них двигался во мне. Мною вертели, как хотели, даруя неземное удовольствие. Целовали, обнимали, гладили, купали, между передышками поили и кормили, как недееспособного, с ложечки.       — Мы выиграем эту войну, — уверенно обещали Учихи, вытрахивая из меня душу. — И ты навечно будешь с нами, не нуждаясь ни в чем.       Меня не убили, как ожидалось, переместили в покои Учих, позволили прогулки на свежем воздухе, приносили самую лучшую еду и держали подальше от событий в стране.       Смирился ли я?       Это что-то другое, не привычка и не желание, просто хорошо и спокойно, словно о лучшем и мечтать не нужно.       Я полюбил встречать любовников, лежа уже обнаженным в кровати, не смог убить, когда была возможность, перестал вспоминать свое звание и долг перед родиной. У меня теперь иные ценности, другая жизнь и новая семья.       — Люблю вас, Саске, Итачи.       — И мы тебя, наш милый мальчик.