Sound you're waiting for

If ever your will starts crashing down Whenever your will starts crashing down Whenever your will starts crashing down That's when you find me.(c)

Разумеется, Россия не может не обращать на всё это внимания. На эти быстрые и острые взгляды, на шёпотки, стихающие при его появлении. На то, что Америка каждый раз давится смехом, когда видит его. На все эти ненавязчивые расспросы и мимолётное хихиканье. Это всё такое очевидное, что у Англии – прирождённо хорошего шпиона – вызывает попросту отвращение. Но Брагинский продолжает делать хорошую мину при плохой игре. Собственно, это его фишка. Смотреть прямо в глаза и спрашивать чуть наивно: «О чём ты?», когда все его попытки что-либо скрыть крошатся под пальцами. Это раздражает даже Францию и может заставить его отстать. Только, наверное, всё же не в этом случае. Что случилось? Случилось всё. В России «британская лихорадка». Все поголовно слушают английских исполнителей, смотрят английские сериалы, влюбляются в английских актёров и читают английские книги. Вывод? Вывод напрашивается только один, раз уж издавна повелось, что чувства и привязанности страны влияют на веяния в народе. И только Брагинский продолжает всё отрицать. По нос закутавшись в шарф, вставив наушники (из них нарочито-громко наигрывает что-то определённо русское, но иногда аудиозаписи внезапно перескакивают, и тогда Иван спешно достаёт телефон, чтобы выключить явно английскую песню или хотя бы сделать её потише). И немного краснеет. В общем, старается не палиться, но всё равно всем всё очевидно. А Англии – больше всех. Англия усмехается и рисует на первом попавшемся листке маленькую пентаграмму, чтобы подкинуть её в пальто России. Что сказать, спонтанная магия всегда почему-то выходит у Кёркленда лучше, чем продуманные, выверенные заклинания. Что может быть неожиданнее и интереснее, чем подкинуть что-то злейшему врагу, неожиданно влюбившемуся в тебя? Поначалу Артур даже не знает, что с этой пентаграммой делать и зачем она вообще была ему нужна. Но потом он чертит в подвале своего дома точно такую же, почти даже не ругаясь на латыни, и – вот так неожиданность – слышит хриплый, очаровательно прокуренный голос Брагинского. Он, чёрт возьми, поёт. И поёт невероятно красиво. Они, страны, в принципе, сносно умеют всё понемножку – и рисовать, и писать, и танцевать… В каждой стране есть свои служители искусства, как-никак. Но почему-то Англии кажется сразу же, что этот талант у России именно его собственный. Слишком… хорошо, слишком правильно, просто слишком. И, разумеется, на русском. Впрочем, Кёркленд его знает, как и многие другие языки; страны – ужасные полиглоты, а чем бы вы занимались во все эти скучные тысячелетия пустых и одиноких вечеров? Давно не практиковался, но чем больше слушает, тем лучше понимает… Будто это какой-то особый и неизвестный доселе сорт магии, проникающей в самое сердце, минуя уши. Ты слушаешь и, не умея перевести каждое слово, чувствуешь, как откликается душа. Россия поёт. Тихо и громко, под бренчание гитары и нет, срывая голос, путая карты. Многие песни, разные песни, и порой их куплеты просто не дают отдышаться. - Наугад И как во сне По чёрной полосе… Оставь мне этот взгляд на память. Англия не знает, сколько времени это длится. Он просыпается на холодном каменном полу и как-то по-новому глядит в замшелый потолок, будто видит его первый раз в жизни. Последний, затихающий крик гитары будто ножом по сердцу проходится. А в ушах плещутся слова – красивые или уродливые, понятные или нет, но всё одно – живые. Трепещущие. Они не хотят умирать и бьются, словно пойманные рыбы на дне рыбацкой лодки. Кёркленд не знает, в этот ли миг всё начинается или гораздо-гораздо раньше. Он просто впитывает в себя тишину, как единственное в мире лекарство, которое всё равно не полностью помогает. Эти отзвуки остаются дёргаться и медленно затихать в сердце Англии так по-хозяйски… Даже злости нет. Только какое-то въедливое осознание того, что это всё будет сложнее. А что «это всё» - ни малейшего понятия. *** Россия берётся за гитару редко – только когда напивается, если точнее (а делает он это, как оказалось, довольно редко – за две недели только один раз). Зато что-то мурлыкает себе под нос постоянно – невнятное, неясное, только изредка звякнет эхом о стены подвала Англии какое-нибудь слово, вырванное из контекста и потому совершенно беспомощное. Артур хотел бы сказать, что это его не раздражает, но какой смысл врать себе? Удивительно, как многое можно узнать о стране и её характере за какие-то две недели. Брагинский живёт один и, вопреки всем сплетням, видимыми психическими расстройствами не страдает – по крайней мере, сам с собой не говорит. Кому-то постоянное молчание могло бы показаться гнетущим – и до недавнего времени Кёркленд явно относился к этим «кому-то». Но вдохи-выдохи России до странного делают этот мир уютным, даже если почти не слышны. Англия сам не замечает, как все его дела медленно перемещаются в подвал, но, по сути, он проводит там всё время, не считая нескольких часов сна да частых поездок по государственным делам. Переносить кровать было бы как-то уже слишком глупо – это как признать своё поражение. Да и незачем это делать – разница во времени три часа, но поспать Иван любит до обеда, поэтому, даже вставая в девять, Кёркленд успевает уловить какое-то количество тихого похрапывания и сонного бормотания. И это, чёрт возьми, действительно мило. Скорее всего, Артур бы так не думал, если бы ему пришлось делить с Россией постель – кому понравится ворчание и сопение под ухом, когда хочется только уснуть? К тому же, Брагинский, судя по всему, очень беспокойно спит – пару раз он даже падал с кровати с глухим стуком. За этим обычно следовал шелест одеяла и поток сонного, но от того не менее грозно звучащего трёхэтажного мата. Русского, разумеется. Изобретательными ругательствами своего народа Иван всегда гордился, это да. Вообще, несмотря на явную «британскую лихорадку», сам Брагинский на удивление мало увлекается всяческими английскими вещами. Хотя, это с какой стороны взглянуть... Например, он с восторгом и довольно часто смотрит «Доктора Кто» или «Шерлока». Признаться, Кёркленд каждый раз ждёт этого часа с нетерпением. Серии он помнит чуть не наизусть, но соль не в этом. Россия не говорит сам с собой, зато с удовольствием болтает с персонажами на экране. Времени на сериалы у него, конечно, не всегда хватает – как-никак, он тоже страна и вынужден заниматься всевозможными делами, которые ему и ему подобным обычно поручает правительство, чтобы олицетворения не путались под ногами и не мешали творить... Скорее вытворять. Впрочем, речь не об этом. Героям на экране Иван сопереживает активно и очень громко: возмущается, кричит, ругается, временами даже бегает по комнате. Оглушительно болтает ложкой в чашке, вздыхает, почти слышимо закатывает глаза. И – как ни странно – плачет. Англия всегда был абсолютно, твёрдо, нерушимо уверен, что так может вести себя кто угодно – юные и наивные школьницы (и даже школьники), пенсионерки (и даже пенсионеры)… словом, все, кроме мужчин «в самом расцвете сил». Особенно если они – воплощения стран. В частности, страны, занимающей одну девятую суши, знаменитой своими богатыми ресурсами и всё ещё претендующей на звание сверхдержавы. Плакать над сериалами для России – абсурдно, как минимум. Но своим ушам Кёркленд в последнее время свято верит – они стали его самыми верными и часто используемыми проводниками информации. Так что сомневаться не приходится – разве что пытаться списать это на пресловутую «британскую лихорадку». …Это был обычный вечер, и Англия экспериментировал с одним преинтересным зельем, краем уха прислушиваясь к тому, как Брагинский отчаянно охает и, кажется, даже проливает на себя горячий чай. Ничего удивительного в такой эмоциональности не было – смотрел Иван Доктора, печально известную среди фанатов серию «Судный день», над которой даже язвительный Кёркленд не постеснялся пролить скупую мужскую слезу. От фоновой мелодии дух перехватывало даже сейчас, после пятого, как минимум, просмотра. Сложно было сосредоточиться на зелье, но надо отдать Артуру должное – он очень старался. Наконец, серия закончилась – между прочим, на довольно весёлой ноте, обещающей любому зарёванному фанату много всего хорошего в новом сезоне. Тишина вдруг стала такой гробовой, что Англия даже испугался – колба с зельем в руке дрогнула. Что там с этим чудиком? О чём он думает? Никогда ещё не хотелось так сильно залезть России в голову и прочитать все его мысли – очень показательно, учитывая, сколько времени уж Кёркленд с ним конфликтует. Как-то за две недели отчаянного вслушивания в чужие вдохи-выдохи всё перевернулось вверх тормашками. Артур попытался снова вернуться к зелью, но мысли в голове были теперь совсем не те, и не всегда удачливый маг посчитал за благо отложить свои изыскания, чтобы случайно к чертям не взорвать свой дом. Убрав всё на место, Англия тихонечко уселся в кресло поближе к пентаграмме и попытался услышать хоть что-то. Было тихо. Так тихо, что слышалось отдалённое и почти неразличимое треньканье синиц и трясогузок в… там, где был Брагинский, где бы это ни было. Потом что-то невнятно прошуршало – может, Россия укрылся одеялом и собирается преспокойно себе спать? Почему-то не верилось. Ещё спустя минут пять Иван тихо выдохнул с свистящим шелестом. Тяжело и устало. Так… по-особенному, что Кёркленд чуть было не задумался о том, что подслушивать нехорошо. К счастью, обошлось. - Я сжигаю солнце, чтобы попрощаться… - прошептал вдруг Брагинский кому-то – себе ли, потолку, а может, вообще Артуру, об этом оставалось только гадать. Снова затих. Очень беспокойно, это буквально витало в воздухе. Даже Англия в своём уютном кресле за две с лишним тысячи километров напрягся, почувствовав, что что-то сейчас грянет. Рванёт, как чёртова ядерная бомба. А потом Россия всхлипнул. Надсадно, горестно и очень-очень тихо. Будто усмехнулся. И мир поплыл перед глазами в наркотической пляске, осыпался под ноги, как старая штукатурка, оставляя на пальцах пятна мелкой крошки. Задохнулся. Рухнул с немыслимой высоты. Кёркленд правда не знал, зачем оно так случилось, но он сидел, отчаянно вцепившись в подлокотники кресла, судорожно зажмурив глаза, впитывая каждый звук. А где-то далеко, за две с лишним тысячи километров (а может, много-много больше) плакал Россия. Тихо, робко, неловко, почти незаметно. И каждый его всхлип задевал в Англии невидимые струны, как раньше – его же, Брагинского, пение. Да, тряхнуло, грянуло, рвануло знатно. И осколки засели в самом сердце Артура, как бы он ни хотел это отрицать. *** На следующем саммите Англия будто бы невзначай садится рядом с Россией. Последний явно чувствует себя неуютно, держит спину неестественно-прямо и демонстративно делает музыку в наушниках погромче во время перерыва. Такие смешные попытки отгородиться от любого общения – да, миновали времена, когда Брагинский жаждал, чтобы его перестали бояться и полюбили. Кёркленд даже чувствует себя нерадивой феей-крёстной, запоздавшей с выполнением желания подопечной лет на… пятьдесят, как минимум, когда после собрания дёргает Ивана за плечо и заявляет, что надо поговорить. Россия настороженно окидывает его взглядом и с явным недовольством соглашается задержаться. Весь какой-то неловкий и отчаянно-прямой, как палка, у Артура он вызывает что-то неясное и мутное в груди, может быть, порождённое всё ещё не затихнувшими колебаниями песен и всхлипов. Мда, эта Золушка явно больше не верит в сказки, она выросла и заставила мир уважать её решения и мысли. И никаких принцев. Англия искренне надеется только, что за его слова его не пошлют куда подальше пинком под зад. С феями-крёстными так, конечно, не обращаются, но это же Россия, от него можно всё ожидать. Кёркленд неловко откашливается и начинает шахматную игру словами. - Давай создадим союз? Что ж, напротив первого пункта списка явно можно ставить галочку. Брагинский выглядит удивлённым. Нет, не так. Брагинский выглядит так, будто весь воздух из его лёгких выбили одним ударом, но только миг. Потом на лице появляется привычная железобетонная маска спокойствия и лёгкого расположения к собеседнику с очаровательно намалёванной фальшивой улыбкой. - Зачем тебе это? Речь давно заготовлена и тысячу раз продиктована зеркалу, слово за словом, но в этот раз Англия немного теряется. Совсем чуть-чуть. Он бы никогда не позволил России заметить, как сильно волнует его настороженное и внимающее лицо чопорного и интеллигентного Кёркленда. - Ну, мы оба одиноки. Ты силён, я хитёр, вместе мы могли бы мир завоевать, - Брагинский определённо всё внимательно слушает, но не позволяет ни малейшей крупинке интереса проявиться на лице. Артур чуть заметнее запинается и думает, чем бы таким Ивана растормошить. – К тому же, я слышал… - О том, что я люблю тебя? – неожиданно, но очень вовремя приходит на помощь Россия, не меняя спокойного и равнодушного тона. – О, это правда. - И ты не скрываешь этого? – вопрос вырывается, прежде чем Англия успевает его задушить в себе. Брагинский чуть кривится, но отвечает всё так же спокойно, только чуть отвернувшись. - Не люблю лгать. - Это существенно упрощает дело, - отмечает Кёркленд. Как продолжать зашедший в тупик разговор, он решительно не знает. Наступает короткая, но тревожная тишина. Иван покачивается с пятки на носок и, кажется, чувствует себя совершенно комфортно. Затем вдруг поворачивается к Артуру и интересуется, глядя прямо в глаза: - И всё-таки я снова спрошу о том, зачем это тебе. Почему я? Почему не, скажем, Америка? Почему именно сейчас? – слегка растерявшись от количества вопросов, Англия не отвечает, пытаясь максимально быстро сфабриковать в мыслях готовые и не возбуждающие подозрений фразы. Россия же, подождав совсем немного и явно только для приличия, неожиданно резко припечатывает: - Да, я люблю тебя. Да, может быть, ты моя слабость. Но зря ты думаешь, что тебе от этого что-то обломится. Уходит, не оборачиваясь и не ожидая ответа, быстро, гулкие шаги ещё долго слышны в коридоре. Оставшись один, Кёркленд может позволить себе привалиться к стене и даже сползти по ней вниз. Удивительно, как Брагинский зациклен на себе – он даже не замечает, что сам – тоже слабость. Вполне очевидная, и если не единственная, то самая большая точно. Как рваная рана, не залеченная годами и десятилетиями молчания. И принадлежит она не кому-нибудь, а Англии собственной персоной. *** Разумеется, это всё не две недели назад началось. Не два года. Не два десятилетия даже. Кёркленд всегда затруднялся назвать точную дату – эти цифры, знаменующие празднование дней рождений, годовщин, семейных праздников всегда так легко вылетали у него из головы. Что уж говорить о такой из них, которая от всего мира хранилась в строжайшей тайне? Никогда не было никого, кто мог бы её напомнить. Даже с точным годом было туговато. Странам всегда приходится слишком многое помнить. Но это наверняка была Вторая Мировая. Да, точно – в тот день они встретились в первый раз за полтора года. Было солнечно, просторно, высоко, ветер нежно касался иссеченной мелкими царапинами кожи. Россия стоял чуть сгорбленно, опираясь на костыль. День оказался не по-февральски тёплым даже для Ялты – неизменное пальто Брагинского было расстёгнуто, сквозь рубашку просвечивали окровавленные бинты. Он временами морщился от боли, но эта улыбка – искренняя, согревающая весь мир, звонкая и чуть щербатая – буквально кричала о том, что всё будет хорошо. Пусть усталая. Пусть печальная. Всё равно до дрожи драгоценная. Англия даже застыл на месте – он смотрел и не мог насмотреться, а потом вдруг подумал, что уже очень давно и безнадёжно влюблён в этого чёртова придурка Россию, с такими жуткими ранами всё равно вышедшего им навстречу. Ещё и выпрямиться пытался, чтоб его. Как же такого не полюбить? Неистребимо, по-больному, сильно-сильно. До конца войны оставалось три месяца, и тогда, как и сейчас, было совершенно непонятно, что со всем этим делать, но всё налаживалось. *** Когда-то давно Англия решил никогда не думать о том, что он чувствует по отношению к России. Слишком уж опасно для внутреннего покоя, для этой маски равнодушного джентльмена… да для всего мира Англии опасно. Насколько бы неясным и затаённым ни было его чувство, оно могло уничтожить всё. Но сейчас Брагинский любит его. Он сам так сказал. Сложно поверить в это, а ещё сложнее – принять. Артур чувствует себя потерянным и злым – он так долго прятал всё это в себе, и вот теперь всё оказалось напрасным. А Иван по-прежнему думает, что его хотят исключительно использовать. Не то чтобы его можно было за это винить – в конце концов, окажись Англия в подобной ситуации, он бы считал точно так же. И всё равно позиция России его бесит. Сам Брагинский ничегошеньки об этом, правда, не знает; он читает стихи. Видимо, наизусть – Кёркленд навострился слышать каждый шорох, доносящийся из пентаграммы, но ни разу не различил шелеста страниц. Слова явно приносят Ивану удовольствие – он почти не замолкает. Поэты русские, стихи короткие и длинные, но почти всегда – западающие в душу. Некоторые Россия рассказывает по много раз. Артуру очень, очень нравится слушать. Покидать подвал с каждым разом становится всё сложнее, но всё же необходимо. Когда Англия поднимается в спальню и готовится ко сну, он пытается по памяти проговорить особенно понравившиеся строчки. Получается не всегда, это бесит, но, опять-таки, искать стихи в интернете кажется уж слишком большой вовлечённостью. Поэтому Кёркленд сцепляет пальцы рук за спиной и ходит по комнате взад-вперёд, пытаясь снова и снова. Иногда он проводит за этим целую ночь и даже не замечает. Иногда это даже его не злит. Всё это становится слишком опасным. Хочется узнать о Брагинском больше – что он ест, где спит и живёт, чем любит заниматься помимо просмотра сериалов, пения и чтения стихов по памяти? Гостей у Ивана не бывает, даже сёстры к нему за месяц прослушки не заглядывали. Может, у него есть другая квартира или дом? Может, он заподозрил неладное? Артур гадает, гадает, гадает, иногда забывая про повседневные дела. Он легко может различить, когда Россия дома, а когда выходит по делам, и ни разу ещё не пропустил стук входной двери. Судя по всему, у Брагинского несколько одинаковых пальто, да и прослушки он всё же опасается – по крайней мере, то, в которое Англия подкинул пентаграмму, квартиру больше не покидало, за исключением появления на недавнем саммите. А может… Иван вовсе и не надевает подобную одежду никуда, кроме как на встречи с себе подобными? Может, он давно носит всё современное и только для других прячется под маской дурачка из прошлого века? Может, вообще никто ничего о нём на самом деле не знает? От таких мыслей Артура откровенно прошибает дрожь. Как бы то ни было, видимо, место, где живёт Иван, действительно небольшое, раз он почти всегда находится в зоне слышимости. Неужели вешалка с уличной одеждой и кровать находятся в одной комнате? А так же кабинет, гостиная… Кёркленд теряется. Либо Россия никогда не снимает пальто, за исключением времени, когда покидает дом (глупо, нелогично, нелепо даже для него), либо… живёт в однокомнатной квартире. Причём явно не в лучшем районе – иногда даже в подвале Артура слышны приглушённые разборки между соседями Брагинского, пьяные песни и прочие сильно раздражающие звуки. Но как Иван может так существовать? Англия со своим огромным домом считает это ужасно нелепым. В общем-то, таким становится всё, соприкасающееся с Россией. Это у него образ жизни такой. И, видимо, его всё устраивает, но насколько же всё это странно! И то, что творится с Кёрклендом, это то же сумасшествие, не иначе. Ему очень хочется видеть лицо Брагинского. Особенно когда он помешивает что-то в кружке и декламирует своим хриплым, прокуренным, ошеломительно красивым голосом снова какие-то стихи: - Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд, Пока грохочущая слякоть Весною чёрною горит…* Это звучит так невероятно, что Артур садится прямо на пол, у самой белой округлой линии окраины пентаграммы, и, чувствуя под ладонями щербатый каменный пол, закрывает глаза и пытается представить себе Ивана. Вот он стоит у окна, на подоконнике остывает чашка с чаем, в руке тлеет сигарета… Россия смотрит на ночные улицы, на небо того места, где он находится (Англии оно почему-то видится мутно-фиолетовым и однотонным, без звёзд и луны). И читает стихи по памяти с лёгкой улыбкой – но не той, фальшивой, так всем приевшейся, а настоящей, звонкой, как в тот февраль 1945 года… Сейчас, как семь с лишним десятилетий назад. У него – у февраля и у Брагинского, у обоих, они ведь похожи, как близнецы, - холодная бледная кожа, шрамы на обнажённых лопатках, заострившиеся черты лица и совершенно невозможные глаза, полные ледяного огня. И, вглядываясь в неприютную темноту, они ждут чего-то. Кёркленд представляет себе это так ясно, будто видит своими глазами, будто уже когда-то это лицезрел. Ему даже кажется, что он снова чувствует прикосновения холодного ветра к коже. Артур прикусывает губы и протяжно, почти шёпотом стонет, замерзая от невозможности прикоснуться. И мир, застывая, слушает так откровенно мешающиеся гулкий голос и робкий стон. Идеальная неслучившаяся мелодия. *** Английскую музыку Россия слушает с удовольствием и узнаванием. Неловко пытается подпевать – в смятых строчках проскальзывает обычно скрытый сильный северный акцент, делающий привычные слова причудливыми и на удивление значимыми. Если свои родные песни Брагинский предпочитает прятать в наушниках и баюкать на губах, то английские – включает на полную громкость. Кёркленда прошибает каждый раз, когда Иван слушает «Hey You». Будто тысячи маленьких разрядов по коже, когда он неловко пытается подпевать и тяжело вздыхает прямо посередине строчки, разрубая какое-то нечаянно подвернувшееся слово и делая эту атмосферу ещё прекраснее и больнее. - Hey you, with your ear against the wall Waiting for someone to call out Would you touch me? И Артур больше не может ничего делать, больше не может ни о чём думать – он вжимается в холодный пол, проводит пальцем по белой линии на щербатых камнях, бездумно и горячо шепчет: - Да, хочу. Я очень-очень хочу тебя коснуться. Это ведь так про них. Иногда Россия путает английских и американских исполнителей – учитывая, что он не знаток, ему вполне простительно. А может, он специально включает песни Джонса. Кёркленд не знает, зачем бы ему это могло понадобиться, но при одной мысли, что они могут нравиться Брагинскому тоже, он испытывает странное и неуместное чувство ревности. Никакой Америка не смеет лезть между ними. Между Иваном с его «британской лихорадкой (не американской, нет, так какого чёрта?) и Артуром с его смутными и неясными, но определённо самыми важными на свете чувствами. Вообще-то, в России любят американские сериалы, песни, мультфильмы тоже, но гораздо легче закрыть на это глаза, чем подозревать, не связано ли это как-то с Брагинским, и маяться ревностью. Как бы то ни было, вот они снова здесь – Англия сидит в кресле и пытается читать, а Иван делает что-то тихое и неясное, совершенно молча. Зато дышит очень уютно, идеальный фон к приключениям Шерлока Холмса, к которым Кёркленд снова решил вернуться, хоть и знает их почти наизусть. И всё бы ладно, но Россия снова начинает петь. Нет, не так. Напевать. Пронзительно и ломко, как иней на стекле, как всё, что между ними. - Step out the door and it feels like rain That's the sound (that's the sound) on your window pane Take to the streets but you can't ignore That's the sound (that's the sound) you're waiting for. Затихает, замолкает, снова смыкаются губы, запечатывая слова там, внутри, не давая им вырваться наружу, оставляя их метаться и биться в грудной клетке, плескаться под рёбрами, ускорять сердце. И Артур тоже боится вздохнуть, он хочет услышать что-то в этой тишине, он хочет узнать, что это за звук, который невозможно игнорировать и нужно ждать? Который из них: пение, всхлипы, стихи, что-то дальше?.. Наверное, сразу все. Англия так сильно потерялся во всём этом, он не может не понимать, что когда-нибудь сорвётся, но предпочитает закрывать на это глаза, делать вид, что ничего не происходит, оттягивать момент. Правда в том, что когда-нибудь один из звуков снесёт ему крышу и он не сможет больше игнорировать сердце в своей груди. Что тогда будет – небу разве что известно, да и то вряд ли. Кёркленд с ним ведь советоваться не собирается. Он уже смирился с этой тоской внутри. Он просто ждёт подходящий момент, чтобы выпустить её наружу. *** И он приходит, этот звук. Ломающий до основания. …Вечер с самого начала кажется Англии особенным – Брагинский играет на гитаре и поёт. Кажется, он даже не пьян – ни звона бутылки, ни звука сглатывания не слышно. Просто стылая, тревожная тишина, а в ней – голос. Не просто голос, а голос или даже голос. Кёркленд в мыслях выделяет слово разными шрифтами и цветами, ещё не успев отойти от девяти часов работы в офисе за компьютером. Это, на самом деле, было прекрасно – вернуться домой, усталому, измотанному, злому, наспех переодеться из ненавистного костюма в домашнюю одежду, скатиться по ступенькам в подвал – и услышать пение. Великолепно, изумительно, весьма ободряюще. Стыдно признать, но только после этого Артур смог почувствовать себя дома. Удивительно, какие раздувшиеся размеры успела принять за какой-то месяц его привязанность к России. Ещё недавно чуть не плевал вслед – а теперь только и может, что влюблённо вслушиваться в слова и тихо вздыхать о чём-то своём, но непременно с Иваном связанным. Любовь – штука опасная, она легко выбирается из всех самых потаённых уголков сердца и без надлежащего контроля превращается в страшного монстра, пожирающего тебя с потрохами. Англия знает, давно уже, даже очень, только, видимо, ничему не учится. Вот теперь стал жертвой чувства, которое так тщательно охранял на протяжении более чем семидесяти лет. И, что хуже, даже, кажется, не жалеет. - Ещё в каждом луче только твоё лицо, Ещё есть крошечный шанс, что это не сон… Кажется, сегодня Россия нарочно поёт такие песни, которые накрепко и надолго застревают в груди, словно острие стрелы со сломанным древком. И никак теперь не вытащишь. Будто Брагинский задался целью облечь в слова и звук всё то, что чувствует Кёркленд… и что, вероятно, ощущает и он сам. Правда ли он так относится к Артуру? Правда? Сердце делает в груди кульбит. Действительно, не сон ли это? У него сюжет дешёвой комедии и какая-то трепетность в переплетении, мурашки на кончиках пальцев. Будто жизнь сплетает все их действия и надежды в косу, мягко отделяет пряди, связывает их в неразделимое на вид целое, которому на деле не так уж трудно распасться… Англия знает: если бы не чёртова гордость, он поехал бы прямиком к России ещё две недели… месяц… семьдесят лет назад! Он чувствует себя донельзя плохо из-за всех этих условностей и наигранностей, только, увы, когда-то был одним из тех, кто их придумал. Напевы становятся ещё чуть нежнее. Новая песня соткана из воздушности, мягкости, невесомости. - Шорох смятых страниц, Океан без границ, Твоё сердце внутри - Я чувствую каждый удар. Тихий шёпот и крик, Интонации, ритм… Я хочу, чтоб так было всегда. Это не слащаво, не приторно и так смутно знакомо, будто тысячу раз повторилось когда-то в далёком прошлом. Пахнет ветром, горечью и чем-то общим у них на двоих. Кёркленд никогда себя так не чувствовал – ему кажется, что в его сердце спрятана катушка, и золотистая нить, разматываясь постепенно, тянется через части света, параллельные миры, горячечные воспоминания к Ивану. К Ивану – как аксиома, непримиримая и кусачая, злая и неотъемлемая. Не заменимая никем. - Молчим и курим, курим и молчим, Молчим и курим, курим и молчим, Молчим и курим, курим и молчим, Молчим и курим, курим и молчим. Теперь Брагинский выпевает тревогу, лепит её тремя словами, повторяющимися, как тиканье часов, как перестук метронома. Артур чувствует себя змеёй, подвластной заклинателю – и вот уже в горле у него встаёт ком из обиды, злости и нервного ожидания чего-то непредсказуемого. Если бы только он мог быть рядом с Россией!.. Он бы заставил его снова петь что-то нежное и трепетное, звонкое и обжигающее холодным воздухом. И не было бы никаких напоминаний о том, как у них всё тревожно и печально. Да и попросту, у них бы не было всё тревожно и печально, если бы Англия был сейчас рядом с Иваном. Что-то настороженное и злое повисает в воздухе угарным газом. Что-то хочет случиться. Прощально звякает гитара, будто её отбросили в сторону. Неожиданно Кёркленд слышит, как дерзко и ступенчато звучит расстёгивающаяся ширинка за две с лишним тысячи километров. Неожиданно неприятно, насколько такой повседневный звук может быть волнующим… и предвещающим. Затем замирает в прыжке волнующе-дразнящая тишина, оголяющая любой звук и рвущая нервы к чертям. В ней слышится смятое дыхание и шуршащий ступенчатый звук, будто трут две ладошки друг об друга или… Артур не знает, он загнанно вдыхает-выдыхает отсыревший в подвале воздух и ждёт подсказок. А потом Брагинский стонет. Тихо и робко, надтреснуто, будто не зная, можно ли, будто боясь того, что кто-то услышит в этой пустой квартире где-то незнамо где. И правда – Кёркленд же слышит, и у него срывает тормоза от восторга и неловкости. Он забирается рукой в домашние штаны, не думая, что, как, зачем, просто не думая ни о чём… и не надо. Он не то чтобы часто подобным занимается… точнее, вообще не занимается. На данный период времени. Надо признать, его ужасно давно никто не касался. Особенно там. Особенно так. Неудивительно, что он так быстро возбуждается. Дыхание перехватывает, стоит только представить – Иван, где-то там, распластавшийся на белых простынях, обнятый холодным воздухом из приоткрытого окна (в мыслях Артура это окно вообще всегда открыто, такая аллегория ожидания). Тихо стонет и толкается в ладонь, шумно дышит, нервно жмурится, такой бледный, что даже постельное бельё кажется сероватым. Подёргивает покрытыми шрамами плечами, без шарфика, абсолютно открытый и невыносимо желанный, аж до дрожи в коленках. Таким его могут видеть только тёмная комната, хитрая луна и Кёркленд в своём воображении. И хочется задохнуться. Брагинский хрипло постанывает, всё громче и громче, явно забыв о скромности, и Артуру приходится прикусывать пальцы до крови, чтобы не делать это тоже. Движения становятся дёргаными, рваными – разрядка близко. - Арту-у-ур, - выдыхает Иван так протяжно и так отчаянно, что у Кёркленда не получается удержаться в этот раз – он громко стонет и спускает в ладонь, не чувствуя ни малейшего отблеска стыда. Он полулежит в кресле, пытаясь отдышаться, прикрыв глаза, сжимая и разжимая мокрые пальцы, и в ушах у него звенит тонкой ниточкой тишина, а перед глазами сплошные помехи. И где-то за две с лишком тысячи километров – а кажется, близко, кажется, руку протяни и достанешь – точно так же хрипло вдыхает-выдыхает Брагинский, и, наверное, он растянулся по простыням морской звездой, и, наверное, из окна над ним смеётся луна, зажимая рот серебристой ладошкой. И, наверное, ему сейчас так же неожиданно одиноко, как Англии. Настолько, что дальше едва ли возможно ждать. *** …Когда Кёркленд возвращается из душа, Россия снова играет на гитаре. Будто и не было ничего. Вообще. Только песни становятся ещё протяжнее и больнее, глубже, ещё больше до самого сердца, чем дозволено. И можно представить, как нежно там Иван перебирает струны гитары – он так же мог бы зарываться пальцами в волосы Артура, если бы только… Что? Собственно, какое ему дело до всего мира? В чём смысл быть воплощением одной из самых могущественных стран, если ты даже делать не можешь то, что тебе хочется, выбирать для себя того, кто нравится, хотя бы говорить с ним? Нет, кажется, теперь Англию не удерживает ничто. Но всё же он снова молчит в кресле. Кто бы знал, почему… Очередной куплет взрезает загустевшую, притихшую тишину своими золотистыми словесными искорками. Песня на этот раз протяжная, плавная и… холодная, наверное. По крайней мере, Кёркленд мёрзнет. - Горячие, как воск, Холодные, как ртуть, Мы поменяемся местами С тобой когда-нибудь… Скажи мне, только не забудь, Чего ты ждёшь? Действительно, интересный вопрос. Такое ощущение, будто Артур совсем разучился действовать за эти годы. Он очень давно никому не признавался в любви… Нет, в самом деле, просто чертовски давно. А было ли это вообще хоть когда-нибудь, он уже, пожалуй, и не вспомнит. - И правда, чего? – спрашивает себя, сырой воздух и магические книги. Но отвечают не они. - Неужели я наконец-то донёс до тебя эту мысль? Первые секунды Англия даже не в силах понять, что не так. Только удивляется, почему пение прекратилось. Брагинский же сам с собой не разговаривает. Потом смысл фразы всё же доходит до Артура… Что ж, из кресла он тоже давно не падал. Наверное, никогда. Это же кресло, чёрт возьми, как из него можно выпасть? Но автоматически потирая ушибленное колено, Кёркленд, разумеется, думает совершенно не об этом. - Ты меня слышишь?! – вскрикивает он, пожалуй, прежде всего всё же уязвлённый таким провалом в шпионаже, и лишь потом – поражённый сложившейся ситуацией. - Ну, видимо, так. Признаться, до этого момента я не был до конца уверен в том, что это ты, а до сегодняшнего вечера даже не мог твёрдо знать то, что меня кто-то подслушивает. Хотя шорохи, конечно, были, но мне казалось, что воображение разыгралось… - То есть, ты узнал, что кто-то следит за твоими разговорами ещё до моей неосторожной реплики? Как? – можно и перебить, чтобы ухватиться за первую попавшуюся тему для разговора. Не факт, что другие вообще найдутся. К тому же, интересно. Всегда стоит узнавать о своих проколах… так, на всякий случай, на будущее. - …Кхм. Кёркленд судорожно сжимает в ладонях щёки. И без зеркала можно сказать, что они покраснели. То, чем он занимался этим вечером… И Россия… - Дьявол. - Точно. Ненадолго воцаряется смятая тишина, в течение которой Англия сжимается в комочек прямо на полу и судорожно думает, как же мог так абсолютно, совершенно, несокрушимо налажать с заклинанием. А ещё так гордился своей спонтанной магией… Да нет, чёрт с этим, потом разберётся. Как он мог позволить себе издать хоть звук? Стыдно, правда. Но тишину, как ни странно, первым нарушает Иван. - Может, расскажешь, что это за невероятно крутое подслушивающее устройство? Мне аж любопытно. - Ну, это не устройство… - вздыхает Артур, щёки которого, судя по ощущениям, никак не желают возвращаться к привычной бледности. – Это маленькое заклинание. Пентаграмма… помнишь, как я случайно тебя вызвал через одну из них? Вот, эта и та схожего типа. Я её тебе в карман пальто подкинул ещё месяц назад. У себя в подвале тоже такую нарисовал. Может быть, если коснуться центра, она даже может послужить телепортом. Честно, изначально даже не знал, как она сработает… - правда в том, что Кёркленд обожает говорить о магии, он может болтать о ней часами (особенно когда немного нервничает). Но у Брагинского даже хватает бестактности и нетерпеливости перебить. Платит той же монетой? Достойно. - Я достаю её из кармана… лист в клеточку? Ну, это совсем уж неэтично, милый, я ждал от тебя большего уважения к моей персоне, - голос Ивана становится громче, будто волной теплоты накрывает. «Милый»? Англия на выдохе хмыкает, пытаясь скрыть от самого себя лёгкую неловкость и широкую улыбку на губах. – Так вот, я кладу пентаграмму в центр комнаты и отхожу, - интонации неуловимо лукаво меняются и, прежде чем Артур успевает язвительным замечанием это отметить, Россия выпевает строчку из недавней песни: - Чего ты ждёшь? И вправду, больше уж совсем нечего. Кёркленд поднимается и идёт по белым линиям, чуть смазывая их, к центральной части. Только через три шага до него доходит, что стоило бы хоть переодеться из пижамы в благородный и смущающий узор из мятных кроликов. Увы, четвертый шаг оказывается последним. …И вот она, тайна, давно мучавшая Англию – квартира Брагинского. Чёрт возьми, действительно однокомнатная, судя по приоткрытой в коридор двери – первому, что удаётся увидеть. Вторым – разворот на сто восемьдесят градусов этому сопутствует – оказывается сам хозяин. Кажется, он тоже об одежде подумать не успел – на нём только футболка и трусы расцветки… британского флага. Весьма неосторожный выбор наряда для встречи с Англией, однако. Впрочем, Артур решает не обращать на это внимания… сейчас. Странно, но здесь он чувствует себя гораздо спокойнее – отступать некуда, увиливать дальше невозможно, а Россия выглядит тоже растерянным. Признаться, у него вообще крайне рассеянный и нелепый вид – так и застыл на месте, пожирая Кёркленда взглядом. В руках – Чебурашка, судорожно прижатый к груди. Куда только делись ехидство и бравада? - Ну? – любопытствует Англия, окидывая взглядом потерянно замершего Брагинского. - Баранки гну, - видимо, по привычке отзывается он, а потом, явно осознав свою оплошность, неловко пожимает плечами. – В смысле, проходи, присаживайся, беседовать будем. - Чай прилагается? – поражаясь своей наглости (то есть, находясь в привычном для переговоров состоянии), Артур плюхается прямо на край большущей кровати, да ещё и призывно хлопает ладонью по месту рядом с собой. - Кончился, - не очень-то по-доброму хмыкает Россия, но рядом садится. – А вот теперь ты мне по порядку расскажи, зачем в моём пальто пентаграмма, почему ты лез ко мне с союзом и что это вообще было сегодня вечером. А я буду очень внимательно слушать, поверь, очень. - Ну ладно, - обманчиво-расслабленно отзывается Кёркленд, уже продумывая свой ответ. От Ивана дьявольски одуряюще пахнет сигаретами – Англия пытается бросить курить и носит никотиновые пластыри на тыльной стороне левой руки, так что запах отвлекает. Если честно, хочется повалить Брагинского на кровать и нюхать, нюхать, а потом… Артур встряхивает головой, отгоняя ну совсем не те мысли. Украдкой кидает взгляд на Россию – он сидит рядом, такой большой и уютный, и пристально смотрит на своего нечаянного посетителя. Взоры пересекаются, спутываются, как нитки. И, пожалуй, Кёркленд готов начать. Может быть, он всегда был готов. - Сам напросился, - предупреждает напоследок. Иван нетерпеливо кивает, будто собирается использовать его слова, как какую-то долгожданную вещь, не читая инструкцию. Это умиляет и раздражает практически в равной мере. – Итак, начнём. Почему пентаграмма? Потому что все вокруг только и делают, что судачат о том, что у тебя «британская лихорадка», и мне хотелось убедиться, что они не лгут для начала. Почему союз? Потому что, во-первых, это действительно выгодно нам обоим, и, во-вторых, мы подходим к главному вопросу. Почему ты? Потому что ты Россия, Иван Брагинский, ты странный, нелепый и невероятный. Ты симпатичный, и это раздражает. Ты непокорный, но это заводит. А ещё ты волшебно поёшь. И, собственно, я люблю тебя. Вот. …О, Англия не бахвалится, не подумайте, но вряд ли кто-то когда-либо мог вызвать и лицезреть настолько сильное и искреннее изумление на этом лице. Кажется, Россия попросту забыл как дышать. Он пристально и до края удивлённо смотрит Артуру прямо в глаза. Порывается что-то сказать. Замолкает. Снова открывает рот. Спешно, сбивчиво и очень мило прикусывает губу. Пожалуй, ему требуется целая минута, чтобы снова прийти в себя. Эти искренние эмоции такие яркие на бледном лице; Кёркленд наблюдает за ними, как художник – за игрой светотеней на своём новом шедевре, и борется с диким желанием сцеловать по капле каждую. Наконец, Брагинский снова становится самим собой. Закрывается. Прячется под маску, чуть надтреснувшую теперь посередине. И Англия никогда бы не подумал, что может быть больно на это смотреть. - Вот как? И сколько же ты меня любишь? День? Два?.. Ах, может, месяц? Раздражающее недоверие. Артур не может с ним смириться после того, как буквально вывернул душу наизнанку. Старался попроще, будто смеха ради, хотя переживал всё равно… Уж этого бы он точно не позволил увидеть. Но эта трещина в привычной спокойной улыбке чуть смягчает его, как и вся эта растрёпанность, неуклюжесть. Взъерошенный воробей какой-то; это что, правда одна девятая суши? И всё равно реплика получается чуть ехидной, самую малость. Может быть, Кёркленд даже успевает спрятать это под вполне искренней и чуть сумасшедшей улыбкой. - Вообще-то, уже семьдесят лет, как минимум. И снова маска равнодушия не удерживается на лице Ивана. - Вторая Мировая. Не как вопрос, но как неоспоримый диагноз. Наверное, Артур мог бы соврать о чём угодно, но о войнах – нет. Он никогда не был настолько легкомысленным и бесчувственным, честно. Столько всего на этом бледном лице, такой восхитительный суп из давно никем не виденных эмоций. - Я тогда, в Ялте, так хотел тебя встретить, что вышел на улицу, несмотря на все запреты врачей. Даже дядя Сталин покрутил пальцем у виска. Но я… я задыхался, я так долго не смотрел в твоё лицо, и… В темноте голос России весь покрывается мелкими трещинками, тоньше паучьих лапок, настолько восхитительная дрожь по нему пробегает. Он будто светится. А в следующий миг Англия чувствует, как его обнимают. Очень крепко и очень отчаянно. Нос Брагинского утыкается куда-то во вздёрнутую линию плеч, и в мире больше не остаётся совсем ничего. - А я так беспокоился за тебя, что позволил себе разозлиться. Ты… меня… простишь? За то, что я молчал, ну… и за всякое другое тоже? Они долго сидят в темноте без звука и без движения. Кёркленд слушает, как его сердцебиение сплетается с другим, таким близким, таким знакомым, будто через тысячу снов… И он задыхается. Он так любит это чувство, даже не зная его имени. И где-то в небе шумят и шумят самолёты, будто огромные листья, шатающиеся в вышине ещё с самой осени. Кажется, он вовсе и не нужен, ответ. - О чём ты думаешь? – наконец, спрашивает Артур, когда уютная тишина приобретает привкус тревоги где-то под языком. Наверное, у них слишком много несказанных слов, чтобы просто молчать, даже если это так неожиданно прекрасно. Иван тихо усмехается – слышится, как чихание. - О том, что, если тебе вправду нравится моё пение, я ещё успею спеть тебе «Уходи, февраль» до полуночи. Сегодня ведь двадцать девятое, в какой-то степени, волшебное число. А потом… может быть, ты хочешь… может быть, ты не против… остаться на ночь? Для начала, – и чуть очаровательно краснеет. - На самом деле, сейчас мне кажется, что хоть на всю жизнь. Доставай гитару. Звонкая щербатая улыбка родом из 1945 года – отличное завершение для этой сказки. …Или всё же начало?

- Теплым ветром дышит ночная даль, Здесь тебя не ждут, уходи, февраль. Уходи, февраль, ты не нужен здесь, Бурями не хмурь синь моих небес.