Шаги по стеклу

Максим. Я плавился. Везде туман, как хорошо, спокойно, ничего не тревожит, ничего не хочется. А правда, что если нет желаний, то человек мертв? Странно, но хочу пить. Тишина и не слышно ничего, как будто я под водой. Интересно, вот почему ранить себя больно, а умирать нет? Незаметно соскальзываешь в забытье, все кружится и темнеет, теряешь чувство пространства и времени. Я пошевелился, и руки пронзила тягучая боль. — Ммм… — сорвалось с губ, я дернулся, но не смог пошевелиться. Тело не слушалось меня и совсем замерзло. Кончики пальцев покалывало и холодило. Плечи неприятно замерзли, и меня начало потряхивать. Как же хочется пить. — Мыыы, — вырвалось из меня, — пить… Губы пересохли, и не было сил даже облизать их языком. Сам язык вяло шевелился во рту, и неприятно было ощущать его сухость. С трудом повернул голову и приоткрыл глаза. Очень яркий свет! Глаза обожгло, и я зажмурился, пытаясь немного прийти в себя. Что? Оставив маленькие щелочки, смог рассмотреть место, где находился. Неприятный серый цвет стен и потолка. Приоткрыв глаза чуть больше, понял, что меня ослепил лучик заходящего солнца. Окно как раз находилось на западе. Окно? Мой мозг никак не мог понять, что со мной и где я. Неосторожно дернул головой, и все завертелось перед глазами, погружая меня в темноту и холод. Очнулся, когда теплый луч солнца грел мне плечо. Как же это было хорошо. Он еще не дошел до лица и ласково полз к шее. Я облизал пересохшие и потрескавшиеся губы, опять хочу пить… Шевельнул руками и почувствовал боль. Скосив глаза, увидел, что запястья перебинтованы, а игла капельницы воткнута выше бинтов. Проследив за трубочками капельницы до баночки с лекарством, понял, что нахожусь в больнице. «Почему?» — с трудом задал себе вопрос. Вздохнул и расслабился, а потом резко распахнул глаза. Я жив?! Горечь воспоминаний нахлынула на меня, заставляя простонать. «Как же обидно. Я трус! Даже не смог умереть. Подожди, но я же все для этого сделал. Тогда почему?» — пронеслось в голове. Попытался шевельнуться, но не смог, потому что был привязан к кровати. Ремни жестко держали, но не передавливали руки. Осмотрелся, тут я не был один. Рядом на соседней койке лежал еще кто-то, тоже пристегнутый ремнями. Тихо так лежал, смотря на меня пустыми глазами. Мне до жути стало страшно. Остекленевшие глаза равнодушно смотрели в мою сторону. Я моргнул, пытаясь отбросить догадку, и отвернулся. Мне стало так неприятно, что до боли захотелось жить, до крика. Я не понимал себя, вот жалею, что не умер, а тут, увидев бессмысленный взгляд соседа, хочу жить, да не просто, а яростно! — Кто-нибудь?! — прохрипел я. — Помогите! Минут через двадцать моих тихих надрывных криков послышались шаги. В палату вошла молоденькая медсестра и механически переставила капельницу. Я шевельнулся, привлекая ее внимание. — Очнулся? Сейчас позову врача, — не дав мне сказать и слова, она выскочила за дверь. Через пять минут возле меня суетились пара медсестер и один врач. Мне посветили в глаза, проверили реакцию и удовлетворенно отошли. Врач приказал поменять бинты и с чувством выполненного долга вышел. Со мной осталась одна из медсестер и ловко сняла старые бинты. То, что было под ними, меня ужаснуло. На все запястье проходил порез, который был аккуратно заштопан. И медсестра гордо сообщила мне, что Николай Андреевич провел сложную операцию и теперь я смогу шевелить пальцами. — Да, такие глубокие порезы, и Николай Андреевич просто творит чудеса, — тут она прижала руку к сердцу и мечтательно вздохнула, — так что теперь будет все хорошо. Она быстро перебинтовала мне руки и, тепло посмотрев, вышла. Я чувствовал себя круглым дураком и эгоистом. Теперь у меня есть время подумать, и в тишине больничной палаты пришло понимание всей глупости и опрометчивости своего поступка. Краска стыда залила мои скулы, и лицо начало гореть. — Дурак, какой же я дурак… Часам к четырем дня в палату заглянула дежурная медсестра и отсоединила капельницу. А еще минут через двадцать ко мне пустили посетителя. Я не ожидал его увидеть. — Ты? Алекс. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем приехала скорая. Врачи действовали быстро и, отпихнув меня в сторону, принялись за дело. Я продолжал тихо про себя молиться тому, в кого когда-то и не особо верил. Сердце словно кто-то сжал и так не захотел отпустить. Я зачарованно смотрел на собственные руки в потеках его крови и не замечал, что меня трясет, пока один из врачей не накинул мне на плечи толстое полотенце. Вот только тогда я понял и осознал все до конца, и медленно по стене опустился на пол, глядя в одну точку. Их действия, голоса слились в один общий шум, в ушах почти нестерпимо била кровь. Мне казалось, что за этим шумом я слышу слабые удары его сердца. Зацепившись за эту иллюзию, попытался не утерять веру, она мне сейчас слишком сильно была нужна. Я так сильно ушел в себя, что очнулся лишь в тот момент, когда Макса стали выносить и его рука, соскользнув с края носилок, скользнула по моей щеке, оставляя влажный след. Я вскочил на ноги и устремился за врачами. Я поеду в больницу вместе с Максом, и никто не сможет меня остановить. Как ни странно, мне не сказали ни слова, когда я опустился на сидение рядом с матерью друга. Я посмотрел на нее — она осунулась и постарела в один миг лет на десять, и впервые выглядела на свои годы. Мне стало ее жалко, и я понял, она действительно любит Макса. Да, непутевая и рассеянная, да, не видит самого главного и прячется от мира за стеклами розовых очков, но, несмотря ни на что, любит своего сына всем сердцем и душой. Она медленно протянула руку и коснулась безвольной кисти Макса, боясь сжать ее и чем-то повредить и, всхлипнув, снова заплакала. Я не нашел ничего лучше, чем обнять ее за плечи и дать выплакаться на собственной груди. Так мы и мчались по дороге в молчаливой тишине, которую, словно нож масло, разрезал рокот мотора и вой сирен. «Помоги, Господи, дай нам хоть немного надежды». Не знаю, может доехали мы вовремя, а может, мои молитвы помогли, и в мире все же есть чудеса, но Макс выжил. Он потерял много крови и был все еще без сознания, но его жизни ничего не угрожало. Узнав это, мать друга окончательно сломалась и заплакала в голос, тихо оседая на пол. Через минут десять она уснула в коридоре, свернувшись в компактный комочек на узком кожаном диванчике. Одна из медсестер, пожалев ее, принесла подушку и одеяло. Вглядываясь в заплаканное и измученное лицо, я впервые осознал, как же сильно Макс был похож на мать, словно мужская ее копия. Даже спали они одинаково, как-то беззащитно и трогательно. «Боже, неужели я мог все это потерять? Неужели мог никогда больше не увидеть его серьезного лица и горящих глаз. Не услышать тихого, ровного и немного застенчивого голоса или редкого смеха?» Я сел на противоположный диван, закрыл руками глаза и откинулся на спинку. Меня захлестнули воспоминания: вот я его впервые увидел и он смотрел на меня, как на психа, из-за стекол своих невероятных и смешных очков. Вот Макс примеряет линзы и по привычке пытается сощурить глаза, словно опасаясь не увидеть чего-то важного. А потом моя сестра стрижет его, и он дергается и паникует. Какое же у него было смешное выражение лица, когда смог наконец-то увидеть себя обновленного. И всего этого больше могло не быть, я мог навсегда лишиться возможности видеть его, смотреть в глаза и ерошить непослушные волосы. «Я не хочу этого, не хочу лишиться его, только не Макса!» Макс не приходил в себя почти сутки, сутки, казавшиеся для меня вечными кострами ада. За это время моя душа успела медленно обгореть и превратиться в горстку пепла. В конце-концов, и я заснул, забывшись тяжелым сном. Меня разбудил шум и суета. В ужасе я вскочил с дивана и рванул к дверям палаты Макса, опередив его мать и чуть не сбив с ног медсестру, правда, только краем сознания это заметил. Макс был белее простыней, на которых лежал. Только час назад мне так много хотелось ему сказать, а сейчас я смотрел ему в глаза, и все мысли напрочь вылетели из моей головы. Ни одной, даже маленькой, не осталось, полная пустота. — Ты? — мелкий смотрел на меня с таким удивлением, словно увидел что-то из ряда вон. — Я… — мой голос сорвался, и, чтобы скрыть дрожь, я хрипло откашлялся и, медленно ступая, подошел к нему. — Почему ты здесь? Для чего? Я не нужен тебе. — Нет, неправда, ты нужен, нужен… — то, что я сказал дальше, само вырвалось из моего горла. — Макс, я хочу попробовать быть с тобой. В тот момент, когда я увидел тебя там, в ванной, плавающего в собственной крови, мне казалось, что вместе с тобой умирало мое сердце. Никогда я так ничего не боялся. Макс… — Жалеешь меня? Ну так мне не нужна твоя жалость. — Нет, это не то, не то, что я хотел сказать! — Уходи, Алекс, оставь меня в покое. Я неудачник, который даже сдохнуть нормально не смог. — Нет! Не говори так. Дай мне шанс доказать тебе. — Уходи, Алекс, — тихо и потерянно проговорил он, — мне не надо твоей жалости. Уходи, оставь меня наконец-то в покое, — его голос треснул и надломился, как сухая ветка. Макс попытался проморгаться и скрыть от меня свои слезы. Он хотел, чтобы я ушел, и все, что я мог на данный момент, это выполнить его желание. Словно марионетка, ведомая своим хозяином, я вышел за дверь и, тихо прикрыв ее, услышал всхлип. Я встретился глазами с его матерью и прочел там жалость и понимание, то, что никак не ожидал там увидеть. Похоже, она знала намного больше, чем я думал.