Птицы, небо и океан

      Отвыкшая от живой оболочки Ляпис, как марионетка на леске, едва касается земли, кукольно надламывает в локтях лазурные руки и наклоняет тяжёлую от мыслей голову. Вселенная — она такая большая: особенно, когда ты — зеркало. Расправь крылья и лети — всё не перелетишь. Крылья Ляпис не боятся ни парсеков, ни световых лет, но держать путь ей некуда теперь, даже в этой огромной пустой Вселенной. Ляпис, повелевающей океанами, хватает сил лишь отчаянно и тщетно рвануться в небо — не потому, что струсила, просто подальше от шума, боли и сражений за вещи, земли, людей… В руках у Яшмы такая сила, наверно, могла бы сотворить большие и страшные вещи. Огонь Яшмы жгёт её звездное небо, синие-синие холодные моря и ему не место здесь, на самом деле. Океан смыкается над головой, затекает по венам в сердце, шумит. Он солёный, как слёзы, которые ей бы выплакать, да не хочется — как-то бессмысленно, бессмысленно… Всё. Если к Ляпис можно применить глагол «радоваться», то некоторое время её радовал отданный доброму земному мальчику долг. Хоть что-то правильное, не так ли? Неплохо для последнего в жизни поступка. Но у Ляпис больше нет дома, крылья ей не нужны, а от воспоминаний последних дней раскалывается голова. Ляпис идёт ко дну, толща воды гасит небесные звёзды, и, наверное, хорошо, что всё вышло именно так. У Ляпис больше нет дома, но Ляпис почти не жалко уже, ибо океан поглощает её, а океану всё равно, что там наверху. Войны будут развязываться и угасать, люди и самоцветы гибнуть, а волны — безразлично шуметь, петь гуляющим вдоль берегов влюблённым и ломать корабли, пока само время не обнулит их вместе с этой крошечной планетой. «Впрочем, — думает Ляпис, — будет славно, если у Стивена всё сложится» Впрочем… Ляпис почти уже больше нет. А океану — всё равно.