Лёд и Cнег

Она бежит, бежит, бежит. Бежит по только что выпавшему снегу, который съедает её следы, заполняя их оттиски падающей с небес крупой из круглых снежинок. Она бежит прочь с его глаз ― льдистых, пронизывающих до глубины сердца холодом глаз, которые её отвергли. Она бежит вдаль, за горизонт, на край света, хватаясь ладонями за лицо и ловя холодные-прехолодные слёзы. Она ― такая сильная, стойкая, не сдающаяся ― и бежит. Как последняя слабачка. И как самый настоящий трус с заячьей душонкой она хочет забиться в нору и забыться там. Забыть обо всём и обо всех. О том, что она такая сильная, стойкая, не сдающаяся. О том, что приходилась сестрой главнокомандующему Готэй-13. О том, что по какой-то насмешке судьбы являлась дочерью Его бывшего капитана. О том, что она ― уже лейтенант, спустя каких-то пять лет возрождённой жизни в Обществе душ. Но главное — забыть о нём, конечно… Карин запинается. Глотает льдинки вместо слёз простуженным горлом. Закашливается с плачем. Она рыдает, словно дитя малое. От обжигающей стужей обиды. От зимы, пролёгшей в душе. От этого безумного снегопада, что лез колючей белизною в очи, что завывал в уши тоскливой вьюгой, что обжигал окоченевшие пальцы на руках и ногах, но оказался в сотни тысяч раз благосклонней к ней, чем насквозь промерзлый взгляд Хицугая Тоширо. ― Куросаки Карин, ты слабачка… и полная дура!!! Она ругает себя его же словами, вырвавшимися из любимых уст только что — резко, сгоряча, безжалостно полоснув морозом по её вмиг зардевшимся щекам так, что горячая кожа на них враз покрылась ледяной коркой. Навечно. Жизнь в Карин от незаслуженного и несправедливого укора замёрзла, бурная жаркая кровь в венах застыла, а мир перед глазами весь покрылся седой изморозью. ― Что? Что ты сказал?.. ― Карин вспоминает; она видит себя отчётливо, будто со стороны, как хватает сухим горлом воздух, а ресницами хлопает часто-часто, будто переполошенная колибри крыльями. ― Что слышала! ― Его рык поострее хвалёного занпакто всаживает в её сердце ледяные пики звуков, пронзая насквозь не тело, а душу ― её бескрайнюю, ещё совсем молодую душу, которая так радовалась, когда обрела покой со всеми родными по эту сторону смерти. Здесь всё успело измениться. Брат, занявший пост погибшего командира. Отец, вернувшийся на место капитана. Сестра, уже успевшая дослужиться до третьего офицера при медотряде. И наконец он… Повзрослевший. Вытянувшийся. Возмужавший. Но всё такой же гордый, неулыбчивый мальчик с волосами цвета метели и глазами оттенка Ледовитого океана. ― Тоширо… Карин бежит, бежит, бежит прочь от него. Прочь от всего, что связано с ним. Даже от его имени долой и насовсем, ибо нет у неё больше сил вглядываться в тот непробиваемо-стеклянный лёд в сурово-зимнем взгляде и стараться так отчаянно его растопить, оттаять, пробудить, одарить весною и вдохнуть жизнь с поцелуем жаркого закатного ветра, когда они впервые встретились. У тогдашнего ворчливого мальчугана, больше походившего на старика, нежели на первоклашку, было пылкое, не отвергавшее помощь ближнему, сердце. Было в нём и ребяческое любопытство, плескавшееся на донышках бирюзовых зениц. Тогда они не отдавали нынешним хрустальным блеском, а играли всеми спектрами радуги. И в них невозможно было не влюбиться, в особенности, когда тебе тринадцать… ― Дура! Дура! Дура! ― Карин то и дело утопает в быстро вырастающих по пути сугробах и клянёт себя почём зря. Борьба со снежными «зыбучими песками» выбивает дух, но она упрямо пробирается дальше: девушка готова на последнем издыхании ползти за горизонт, словно там и впрямь ожидает её чудодейственное спасение, хотя сказок в их мире и не существует. А впереди зажигается мираж, как нарочно. Зелёный, никогда не знавший снега сад. Голубое, а не белое небо. Прозрачный воздух, тихая речка и щекочущее веки солнце. Стрекочущие цикады в воздухе, поющие в траве сверчки, плывущий в атмосфере запах цветущих лотосов и магнолий. Маленький дом. Две катаны, оставленные на футоне, а вместо постели ― нагревшаяся земля, стук его сердца ― что слаще колыбели, и божья коровка, ползущая по щеке, чуть опережающая тёплые прикосновения пальцев Ледяного капитана…

***

Обессиленная Куросаки давно лежит на снегу, не замечая, насколько жгучим холодом тот колет её тело, насколько чудовищным контрастом обдает её стылая реальность вместо красочных грёз. ― Ты сдурела совсем?! ― раздаётся сердитое, буквально у уха, и кто-то не менее недовольно дёргает её наверх, ставя на шатающиеся ноги. Этот «кто-то» совсем не ласково растирает щёки, очищая кожу от въевшихся в клеточки снежинок. Ресницы Карин дрожат, когда на них дуют. Пар превращает белый иней во влагу и, кажется, будто она плачет, роняя слёзы на лицо… ― От-той-ди… ― шипит она тихо, заикаясь, стуча зубами: может, она и плакала, да только он станет последним человеком на свете, кому она захочет показать свою слабину. ― Пришла в себя, значит? ― сверкают бирюзовые глаза на неё, как только оба взгляда с искрами сталкиваются, точно две грозовые тучи. ― Отойди, Тоширо! ― кричит она чуть ли не истерично, отпрянув от него, как от надвигавшегося айсберга, и, не раздумывая даже, обнажает свой занпакто в один миг. Хицугая хмыкает лишь и звездообразная гарда Хьёринмару так и остаётся поблескивать у него за спиной. Он неожиданно расставляет руки в стороны и делает приглашающий жест для выплеска ярости раздосадованной синигами. ― Защищайся! ― твердит она. Гордая, как и её брат, она походит на ангела разрушения, покрывшего весь этот мир праведным гневом, и даже не догадывается, что внезапный снегопад весной ― только её рук дело. Капитан мотает головой и назло делает шаг ей навстречу, провоцируя на решительные действия. Он глядит надменно, обдавая колючим взором, ибо по-другому просто не умеет. Тяготы войны, последствия яда квинси и потери близких заморозили всё живое, чистое, красивое в его душе. Почти всё… ― Ну давай, ― цедит он сквозь зубы холодное, ― ты же только и горазда, что мечом махать. На большее тебя ведь не станет, верно? Карин вспыхивает вновь, но на сей раз не закусывает губу и не сбегает от него. Полные злобы — злобы на него, — глаза темнеют практически до черноты, под стать её длинным смоляным волосам и густым ресницам, под стать её новому шихакушо лейтенанта Десятого отряда, под стать чёрной гарде ее упрямившегося занпакто, не хотевшего никак активировать шикай. А это сулит неприятности. Неприятности им обоим. Капитану, поручившемуся за подопечную, и лейтенанту, привравшему свои способности перед Главнокомандующим, который спустя рукава зачислил её в отряд к старому другу, не думая даже о штатных проверках квалификации офицеров. ― Я долго буду ждать?! ― Хицугая режет, колит, сверлит взглядом Куросаки, у которой играют желваки на щеках, а посиневшие пальцы намертво прикипают к рукояти катаны. ― За что ты меня так ненавидишь?! ― срывается она ― не с места, а лишь хрипотою голоса. ― Тоширо? Почему ты постоянно кричишь на меня? Почему порицаешь при всём отряде и наказываешь чуть ли не ежедневными дежурствами. Почему? Я не понимаю! Неужели это всё из-за долбанного шикая?! ― Куросаки Карин, ты слабачка и полная дура! ― вместо пояснений он ударяет её утренней словесной пощёчиной и оскаливается. Так нагло. Язвительно. Издевательски. Становясь совершенно другим ― чужим, диким, насквозь ледяным, до которого не дозваться, не достучаться и не отогреть вовсе. Она ахает непроизвольно. Закусывает ладонь и тут же мотает головой, нервно убирая разметавшиеся прядки назад. Перед нею так и не пришедший в себя до конца зомби. Абсолютно пустой, давно умерший человек, в серёдке которого вечная мерзлота, непроглядная темень и скрип драконистого чудовища, что притаился за его спиной. Она ненавидит его. Ненавидит всеми фибрами души. Ненавидит этого незнакомца в знакомом с детства капитанском хаори. Ненавидит безжалостный Хьёринмару, даривший прежде снег на праздники, а сейчас истязающий её своими ледяными когтями на каждой тренировке. Карин ненавидит лёд. Ненавидит. Ненавидит! Ненавидит!!! Она любит и всегда любила мягкую пушистую добрую зиму. Она любит и всегда любила мальчика со снежно-белыми волосами и живыми глазами… ― Опустись на землю, Фуругецу*… ― тихо и с грустью выдыхает облачко пара Карин и опускает лезвие своего занпакто к брякнувшему об острие насту. Меч её начинает стремительно покрываться инеем, вбирая в себя снежинки и меняя стальной отблеск на серебристо-белёсый. Будто невидимой рукой зима одевает катану в чехол из снега ― сначала клинок, затем и гарду, изменённую отныне на шестиконечную снежинку, а после ― переплетает свои белые ленты с черными на рукояти, украшая причудливыми косами хвостовик. ― Выходит, твоя сила… Карин зыркает чёрными глазами на Тоширо и делает решительный, едва уловимый оку, взмах: ― Гецуга Теншоу!!! Белоснежный клык тотчас вырывается из её оружия и не даёт договорить. Сотканная из дремавшей силы и разворошенной ярости атака явно превышает размеры обидчика и в невероятном зрелище пропахивает атмосферу поперёк: от заснеженного полотна руконгайского поля до низких, набитых не осыпавшимися осадками, туч. Метель белыми мошками застилает глаза, но вырвавшийся на волю громкий голос разбивает пелену: ― Снизойди с ледяных небес, Хьёринмару! И новая мощная волна реяцу сотрясает самый дальний из районов Рукона словно извержением вулкана. Мир заходится в неистовой дрожи. Облака рушатся и падают наземь целыми обрывками. Снег на земле скрипит, хрустит, скользит. В простуженном воздухе зима захватывает власть. Она воет пургой и звенит льдом, когда по окаменевшей от мороза почве со скрежещущим эхом чиркает ледяным хвостом исполинский дракон из страшных китайских сказок. ― Куросаки Карин, ты полная дура… ― шепчут на ухо нежные ноты. А она трясётся, промёрзнув насквозь, и почти ничего не замечает. Не ощущает озябшей кожей, покрытой мурашками, тёплого прикосновения закрывающих её от стихии объятий. Не различает горячих губ, что целуют висок неоднократно и пытаются дыханием отогреть её кожу. Карин, превратившись в сосульку, стоит, опустив с мечом руки, прислонённая к крепкой груди, и завороженно… слушает. Как хрустящими хлопьями падают вниз её снежинки и его льдинки. Как стремительно тает снег под ногами и сбегает журчащими ручейками в долину. Как неистово громко, бешено и так радостно бьётся ожившее сердце в груди её ледяного капитана. ― Я действительно полная дура… ― поднимает она голову и встречается с сочной бирюзой в глазах напротив, в которых пролегла весна ― та, что защебетала, зашелестела, задышала вокруг них, стоило их последней тренировке закончиться. ― А нельзя было просто поговорить? ― хмыкает она привычно, едва отойдя от оцепенения. Её мокрые от растаявшего инея волосы ласково заправляют за уши. Чуть поддевают ресницы, чтобы убрать не идущую дерзким глазам сомнительную влагу. Капитан Хицугая усмехается своему вспыльчивому и нерасторопному лейтенанту, но от повторения пусть и шутливых эпитетов на сей раз воздерживается. Куросаки Карин отнюдь не дура и ни разу не слабая. Не ленивая, как Мацумото, но упрямая, как ее старший брат. Как отец ― порой чудаковатая. Как сестра ― жалостливая, когда речь заходит о нём. ― Напугал я тебя? ― спрашивает он внимательно и смотрит так, будто не прошло меж ними столько лет. Карин ожидаемо отрицательно мотает головой, но спешит прижаться к нему. ― Я замёрзла просто, ― нагло врёт, поясняя, и вжимается в тело сильнее, ухом снова прильнув к его барабанившему сердцу. «Хэй, я живой, за меня не волнуйся…» ― хочется ей ответить, но Хицугая лишь окутывает её своим хаори и приобнимает за плечи покрепче. Задорно щурясь, он поглядывает на высокое солнце над их головами. Весна. Синь. Природа, отошедшая от шока после снежного шикая Куросаки. Очевидно, им придётся дальше тренироваться в его пещере для медитаций, чтобы не нарушать календарный цикл в Обществе душ и не лишать праздника цветения сакур всех синигами. А вот познать истинную прелесть льда и снега способны лишь единицы — только те, кто духом смел и с горячим сердцем, только те, кто из зимней жути пробуждает наконец весеннее солнце.