Где ты — там я

Любимая, не смей дрожать, Не смей дарить им радость. Всё кончено: окружены. Не вздумай при них плакать.

— Эй, Римус, дела плохи! — Тонкс выбежала откуда-то из схватки, её мантия порвалась, а волосы растрепались. Но она не была напугана; смеялась, то ли от шока, а то ли радовалась возможности сразиться. Смеялась, как когда-то тысячу веков назад смеялся Сириус, падая замертво. Римус испугался своего воспоминания и сравнения, и схватил жену за руку, притягивая к себе. — Ничего, отобьёмся, — тихо уронил он, — ты только не бойся. — Ещё чего тут бояться! — заливисто захохотала Дора, прижимаясь спиной к спине Люпина и поднимая палочку. «Мне бы твою уверенность», — мрачно подумал Римус, поднимая свою.

Как я люблю твои глаза! Я никогда не говорил «Люблю тебя» — смущался. Мы жизни плавили края, Нас смерть учила танцам. Ты пахнешь запахом моим…

Глаза Тонкс — невероятно изменчивые. Когда она спокойно устраивается у Римуса на коленях с книгой, они голубые, как весеннее небо. Когда целует его — её глаза розовеют, и становятся невообразимого фиолетового оттенка. Когда злится — радужка глаза зеленеет. Когда радостная — глаза карие. Когда задумчивая — желтоватые. Римус уже наизусть изучил все оттенки её глаз и её настроения. Почему-то сначала ему трудно было сказать «я тебя люблю», хотя Тонкс это говорила постоянно. Она не стеснялась, а Римус ужасно смущался, потому что таких слов он практически никогда никому и не говорил. И только потом — научился; сначала в минуты близости, потом за завтраком, потом — на ночь… Тонкс удивительно хорошо пахла. И каждый раз — по-разному. То дождём, то солнцем, то цветами. Однажды она притащила домой два маггловских изобретения, которые назвала дезодорантами, и сказала, что они отлично отбивают запах псины, чтобы поддеть Римуса. Один дезодорант предназначался ему, а один — ей. Люпин тогда с вежливым интересом понюхал оба, и одним даже стал пользоваться, комплексуя по поводу «запаха псины». Дезодорант пах приятно, с горьковатым оттенком. Тонкс пользовалась тем же. Свой — женский — она так и позабыла на полке в коридоре и даже не занесла в ванную.

Любимый мой, где ты там я, Плевать, что нас убили. Я целовала грудь твою, Ты был седой от пыли. Как страшно умирать второй, страшно умирать второй…

Нимфадора закусила губу и прижалась спиной к спине мужа. Палочка так и вертелась в её руках, но Пожирателей становилось всё больше. Римус сражался с Долоховым. У Тонкс не было времени смотреть, но то, как он упал, она увидела. И зелёный луч. Лежащий Римус улыбался краем рта. И не дышал. А волосы его были совершенно седыми — то ли от пыли, то ли от последнего пережитого ужаса. Дора закричала от страха. У неё даже не было времени упасть на колени рядом с мужем и проверить его пульс. У неё ни на что не было времени! Среди толпы Пожирателей появилась Беллатрикс, и Тонкс снова вскинула палочку, но — поздно.

Но если я умру быстрей тебя — ты догоняй, Выстрел ртом лови, не прячь лицо — Кричи, кричи, кричи! Мы в себе уносим пули, В себе уносим раны Всех тех, кого убили, Кто никогда не знал любви.

— Эй, Римус, — как-то спросила Тонкс за утренним чаем, — а как ты думаешь, кто из нас умрёт первым? Откашлявшись, Люпин ответил: — Я, конечно. — Ага, и оставишь меня вдовой? А Тедди — сиротой? — Дора погладила свой выпуклый живот. Римус задумался. — Но я же не могу позволить тебе, — беспомощно сказал он. Тонкс рассмеялась. — Ладно. Умрём вместе. В один день. Через много-много лет. Ты только не бойся, я не собираюсь умирать. Я хочу увидеть, как растёт Тедди. Хочу ещё детей. И вообще, жить так хорошо, правда? Люпин отпил глоток чая. — Да. Через много-много лет.