ГЛОКАЯ КУЗДРА...

Серега Маевский, строитель, бывший инженер, 32 лет от роду, москвич, пришел договариваться к заказчику о ремонте его квартиры. На шикарной, тридцатиметровой кухне, где шли "переговоры", дочь заказчика, прыщавая девица лет 17-ти, смотрела по ноуту какое-то анимэ. Маевский пару раз покосился на экран, увидел какого-то черноволосого пацана с лохматой башкой, увидел придурка с длинными, серебряными волосами и перевязанной бинтами шеей, похожего на гламурную блондинку... Послушал краем уха стоны и зверские завывания... Но мультики он не любил. Уже обо всем договорившись, согласовав нехилую стоимость работы, выпив с заказчиком "по рюмашке" текилы - чтоб легко клалось и клеилось! - он случайно запнулся о кухонный табурет и, падая, треснулся башкой о монитор ноута... Последнее, что он видел перед тем, как отключиться - перепуганные, выпученные глаза прыщавой девицы. Дальше была темнота. И - тишина. Открыв глаза, чувствуя гудящую голову, Маевский с силой прикусил губу ,чтоб не завопить дурниной... Прямо перед ним - как три тополя на Плющихе - замерли в странных позах те самые три урода, которых он буквально несколько минут назад лицезрел нарисованными. На компе! А сейчас они стояли, пыхтели, таращились на него и даже чего-то говорили. И лохматый брюнет... И гламурный блондин-альбинос, больше похожий на блондинку... А теперь, до кучи, к ним примотался еще и третий. И все они, явно, были... настоящими Етитская сила! Тот, который с лохматой башкой, что-то профырчал Маевскому, глядя на него презрительно-сочувственно, как гибдд-шник на старую "Таврию". Маевский с ужасом понял, что он за каким-то хреном этого придурка... понимает. Вот понимает - словно тот гавчил и рычал на великом и могучем... Если бы Серега только знал! Если бы он только мог предположить... Если бы он дал себе труд в свое время посмотреть "Loveless"! Но он не знал. Не предполагал. И - не посмотрел. Маевский понятия не имел , что каким-то хреном забурился в "Loveless" в тот самый момент, когда внезапно воскресший старший брат Рицки - Сеймей - со своим верным бойцом Нисеем пришел забрать у мелкого его единственного друга и ставшего для него очень дорогим человеком, бойца Агацуму Соби - юношу с длинными серебряными волосами и изуродованной Сеймеем шеей. Фразу Сеймея - "Я забираю у тебя Агацуму... Он мой боец и будет со мной" - Маевский пропустил мимо ушей. В тот момент он очень боялся уехать крышей. Потому что очень странно себя чувствовал. Неуверенно как-то. А еще потому, что искренне не понимал, что это за три козла перед ним, что это трепещется на башках у двоих из них. Чего они все на него пялятся, а главное - где его кухня, где его заказчик и где его обещанные бабки, вашу мать! Он медленно, стараясь не поворачиваться к явно озадаченным его поведением парням спиной, поднялся по какой-то шаткой, дурацкой лесенке, толкнул первую же попавшуюся на глаза дверь, вошел в комнату - и обреченно побрел к стоящему в углу зеркалу. Что происходит какая-то херня - он уже понял... Затаив дыхание, на цыпочках, почти зажмурившись, Маевский приблизился к зеркалу. Медленно приоткрыл глаза... - АААААААААААААААААААААААААААААААААА!... - дикий вопль ударил по собственным барабанным перепонкам, заставив подпрыгнуть и отскочить. Легко, как не фиг делать, пронзил сверху до низу дебильно-декоративный домик, державшийся на соплях. Во всяком случае, где-то что-то точно упало. Раздался стук и вскрик. Из зеркала на него смотрел... мальчишка! С перекошенным в крике ртом. Блять, этого просто не может быть! Но вот же, пялится на него из зеркальной глади какой-то мелкий уёбок - лохматый, черноволосый, тощий, как глиста в корсете, с выпученными, ошалевшими глазами, застарелыми шрамами на руках и с... Мама! Роди меня обратно!...с...Блять, а вот и "белка"! Дохлебался!... с ушами! С ушами! С КОШАЧЬИМИ УШАМИ! Два черных кошачьих мохнатых уха встали дыбом и затопорщились блестящей шерсткой. У него сами собой заклацали зубы и затрясся подбородок. За закрытой дверью громыхнул топот нескольких пар ног. Маевский отскочил от зеркала и замер посреди комнаты. Он даже подозревал, чей это там слоновий забег на короткую дистанцию нарушил внутренний покой его прогрессирующей шизофрении. Ну, точно! Ввалились все втроем - как на заказ! - еще в дверях застряли, пихались, кто раньше пролезет. И замерли, как манекены, на него таращатся... Альбинос-"блондинка" смотрит сквозь свои тонюсенькие очки, взгляд такой... нервно-припадочный, переживает что ли? Двое черноголовых застыли рядом, один в другого вцепился. И пялятся на Маевского, как на налогового инспектора - преданно и с мечтой побыстрее закопать где-нибудь под липой. И похожи, сволочи, друг на друга, как две зефирины в шоколаде. "Шоу двойников", блять! Один из них, с нахальной рожей, тот, который ляпнул ему пять минут назад "братик" и что-то втирал, про то, что чего-то он у него забирает, несколько раз беззвучно шевельнул губами. Собрался с духом. - Рицка... Что случилось?!... - его черные глаза словно ощупывали Маевского, пытались проникнуть в самую душу. Так, обычно, смотрит прораб Викторыч, когда устраивает шмон на тему, кто именно спер купленный заказчиком и на треть загадочно исчезнувший стройматериал.- Ты кричал? О! Опять! Рицка еще какая-то!... Издевается, скотина! - Я зевнул... - тонким, писклявым мальчишеским голосом рявкнул Маевский. А потом с силой потер глаза, потяс головой... Наваждение не прошло. И тогда он решительно ткнул пальцем. - Это - чо?! Тонкий, с царапинами, детский палец обличающе нацелился в голову "братика". А точнее - на черные кошачьи ушки, чуть подрагивающие от напряжения. Да! На голове у этого дурика нагло и гордо - словно так и надо!- реяли на ветру точно такие же жуткие куски шерсти, как у самого Маевского. И у второй черной башки - тоже! На то, что подергивалось у обоих парней со спины, похлестывая в районе колен, Маевский старательно не смотрел. Версия у него была, но, если бы она подтвердилась, он помер бы сам, в одночасье, без посторонней помощи. Ведь даже шизофрения должна иметь свою логику и свои пределы! И, если у пацанов с задниц свисает по хвосту, то сдохнуть лучше самому и сразу, потому что это означает, что он допился-таки до ручки - а парни - черти... "Сказку о попе и работнике его Балде" в нежном отдаленном детстве бабушка зачитала ему до дыр. - Я спрашиваю, это - чо? - злобно пропищал он, нервно тыча в кошмарное видение. Видение повернулось к напарнику, они о чем-то судорожно зашептались. То и дело напряженно косились на Маевского и их взгляды тому сильно не нравились. Так, ладно... Кто бы эти придурки с ушами не были, лучше их пока не злить. Для начала понять бы, что происходит. Решив, что обстановку так или иначе надо оздоровлять, Маевский развернулся к альбиносу. Слава богу, голова у того была человеческая, без зоологических извращений. Серебристые пряди волос закрывали лицо почти полностью, соскальзывая к плечам. Из-под очков на Маевского напряженно и растеряно смотрели выразительные фиолетовые глаза. Ребенок-индиго, блять! Для строителя Маевский был более чем начитан и даже знал некоторые умные термины, а также правила вежливого поведения. Ему требовалась передышка, зависающий ежесекундно мозг грозил в ближайшие минуты просто взорваться, и он решил сконцентрироваться на чем-то знакомом, привычном, при виде чего не возникало желания взвыть и убежать. Этим "чем-то" стало пальто альбиноса-"блондинки" с фиолетовыми глазами... Во всяком случае Маевский очень надеялся, что из пальто не выскочит ни хвост, ни клык, ни какая-либо прочая хрень. Кошачьих ушей на башках двух придурков ему хватило под завязку! На своей, кстати, тоже. Стараясь не поворачиваться к зеркалу, держась к нему спиной - еще одного зрелища своей персоны Маевский просто не перенес бы! - он дошагал до альбиноса, присел на корточки, рассматривая снизу вверх пальто... Подумал, сгреб подол, пальцами потер ткань: - Почем брали вещь? - прилетело вдруг из глубин памяти. Он смотрел на альбиноса снизу вверх, видя как расширяются в изумлении фиолетовые глаза, как взгляд "блондинки" становится растерянно-потрясенным. - Я чо-то не то спросил?... Контрафакт? И он понимающе улыбнулся. - Рицка... - чуть слышно донеслось сверху. А голос даже ничего, только тихий, не слышно почти ни хрена. - Что с тобой?... Рицка... И - перепуганный фиолетовый взгляд. Вежливость не помогла. Два основных вопроса - где он, собственно, и что за нах?! - продолжали висеть, как долги по ипотеке. Черт его знает, попробовать, что ли, по-другому? Маевский отцепился от пальто, вздохнул. Поднялся, дошагал до ближайшей стены и, зажмурившись, несколько раз с чувством ударился башкой об стену. Стена была хлипкая, задрожала. Ощущая, как чьи-то ладони мягко, но решительно пытаются оттащить его за плечи от стены, в которую он колотился с таким наслаждением, Маевский сделал для себя два вывода. Во-первых, больно - на лбу появилась саднящая отметина, а голова загудела. А, во-вторых, ничего не изменилось - он все там же, все с теми же. С тремя мудаками, двое из которых ушами похожи на оживший кошмар Бетмена, а один, белесый - то ли на мальчика, то ли на девочку, хрен поймешь. Сам выглядит - как мелкий уёбок лет двенадцати-тринадцати. Да еще черте где, и как выбираться - непонятно. И это он - Маевский, здоровый, адекватный мужик тридцати двух лет, гражданин России, строитель, который только что, похоже, просрал шикарный заказ! Пиздец, граждане, вы даже не представляете, какой же это пиздец! Подергавшись для порядка, поняв, что до стены ему дотянуться больше не дадут, замерев в чьих-то руках, не открывая глаз, Маевский, борясь с надвигающимся сумасшествием, тихо начал подвывать - ломающимся детским голосом. Вообще-то, он считал, что пел, но, ввиду отсутствия голоса и слуха, до благодарной аудитории доходило полуутробное завывание. - Не печа-а-а-а-лься о сы-ы-ы-ы-ы-не, злую долю кляня-я-я-я-я-я... - старательно голосил зажмурившийся Маевский, с каждой строкой песни увеличивая громкость. - По бурлящей России-и-и-и-и-и он торопит коня-я-я-я-я-я-я... Альбинос, бережно оттащивший от стены явно сошедшего с ума от переживаний ребенка, беспомощно обернулся к двум черноголовым гопникам с ушами. Теперь они уже втроем, в каком-то оцепенении, наблюдали за воющим, зажмурившимся мальчишкой. - Сеймей, нужно что-то делать. Я его таким никогда не видел. - сквозь собственный вой Маевский с интересом прислушивался к происходящему вокруг. Юношеский голос звучал обеспокоенно. - И почему он поет о России? Разве в школьном курсе истории есть Россия? Блять, а чья история должна быть в школьном курсе?! Острова Пасхи?!... - Заткнись, Нисей! Я все понял. Рицка решил нас напугать, чтобы я... - второй юношеский голос звучал холодно и жестко. - Агацума! Иди ко мне... - Но... - опять тихий, еле слышный голос. - Я сказал - ИДИ КО МНЕ!... - рявкнул второй. Руки, державшие Маевского за плечи, исчезли. Ой, ребята, как же у вас тут интересно-то! - Гра-а-а-а-а-мыха-а-а-а-ет гражданская война-а-а-а... От темна-а-а-а до темна-а-а-а-а... - увеличив громкость на значимое количество децибелл взвыл Маевский. Никогда не подводивший за многие годы хребет яростно сигнализировал, что с минуты на минуту придется драться. - Многа-а-а-а в поле тропи-и-и-и-и-нок, только пра-а-а-а-вда а-дна-а-а-а- а... Маевский дрался, сколько помнил себя. Года в четыре он навтыкал соседской овчарке, нагло укравшей во дворе с его бутерброда кусок колбасы, и с тех пор ввязывался во все бойни, даже если не имел к ним прямого отношения. Он дрался с гопниками и панками, с полицейскими и бандитами - просто так, для поддержания формы и куража. Он любил хорошую драку, ощущал ее заранее, отдавался ей душой и телом и сейчас отсчитывал последние секунды тишины. То, что будет драка, он знал лучше всех. Плечи неожиданно сдавили жесткие, холодные пальцы. - Рицка... Ты зря это затеял... - черноволосый "братик" с ушами, холодным взглядом и ехидной ухмылкой чуть тряхнул Маевского. - Агацума принадлежит мне и я его забираю... Ты это знал... Замолчи и успокойся... Маевский сквозь опущенные ресницы подсматривал за этим кошкообразным придурком, который вот уже с полчаса всё рвется что-то забрать и никак не соберется. Пацан еще, лет двадцати, с наглой мордой и бандитским прищуром. Маевский таких повидал и знал, что фору им давать нельзя. Ни в коем случае! Значит, говоришь, "братик"? Ну-ну... - И над степью злове-е-е-е-е-ещий... Ворон пусть не кружи-и-и-и-т... - вдруг проорал он "братику" в самое ухо, заставив того отшатнуться. Отличная позиция, отсюда и начнем! И громко сказал: - Пошел на хер, придурок! - Что?... - ошарашенно спросил парень... Из угла комнаты на Маевского, выпучив глаза и приоткрыв рот, смотрел близнец-"зефирка", державший со спины за локти опечаленного чем-то альбиноса. Не грусти, "блондинка"!.... Счас мы тебя развлечем! - А вот - что!... - с утробным рыком Маевский рванулся вперед, подскочил и вцепился зубами в нос черноголового ушастого "братика". И головой потряс - как собака, только что укравшая где-то здоровую кость. И начал, подпрыгивая, клацая зубами, кусать все, до чего мог достать - уши, плечи, вскинутую в попытке защититься ладонь, снова нос - покрасневший, с уже выступившими на нем капельками крови. При этом кулаками безостановочно лупил поддых, а коленями старался врезать "братику" по яйцам. Пару раз вполне удалось. Именно так он дрался, когда ему самому было двенадцать лет. Конечно ему тоже прилетело. Опешивший от неожиданного нападения черноголовый придурок начал отбиваться - сперва автоматически, отмахиваясь от наскакивавшего на него Маевского, как от взбесившегося пуделя, но потом, когда получил по интимным органам, лицо его исказилось яростью, удары стали злыми и безжалостными. Пропустивший удар в лицо Маевский почувствовал, как вспухла, загорелась разбитая губа. Он взбесился по-настоящему и с воплем: - Мочи гопоту! - ломанулся душить самозванного родственника, стараясь еще хоть раз укусить его, куда получится. А еще эта тварь выбила ему верхний боковой зуб. Зато следы укусов на морде у него пройдут, ох, как нескоро! Растаскивали их в четыре руки. Близнец-"зефирка", восторженно разинув рот и давясь беззвучным хохотом, уволок в один угол комнаты покусанного, взлохмаченного, сгибающегося в три погибели ушастого "братика", шипящего сквозь зубы. А альбинос-"блондинка" с фиолетовыми глазами, вытащив из кармана пальто белоснежный платок, промокал Маевскому разбитую губу, гладил по волосам, негромко просил успокоиться, то есть, всячески демонстрировал свое расположение. Но при этом - не давал возможности дернуться в сторону противника, зажимая Маевского в другом углу. Маевский сперва, на горячке, думал и ему врезать, чтоб не мешался, но потом успокоился, только сплевывал кровь от выбитого зуба и подставлял альбиносу кровящую разбитую губу. Через плечо альбиноса материл покусанного урода, не в силах остановиться. Говорили все одновременно. - Сеймей, я в восторге!... Твой брат сегодня превзошел сам себя!... Если бы я раньше знал, на что он способен. - Слыш, ты, гопник! Я ж тебя живьем закопаю!... Ты понял, блять? Тьфу!... Живьем!... Да не держи ты меня! Я все равно ему глотку вырву! - Рицка. Прошу тебя... Успокойся. Не вертись, пожалуйста - у тебя лицо в крови. Зачем ты это сделал?! - Я сделал?! Да этот мудила сам на меня полез, хватать начал! Слыш, ты, уёбок!... Ты меня еще раз схвати - я те хваталки на хер поотшибаю, под корень! Ты понял, мудила?! Ногами жрать будешь, придурок!... - Рицка... Пожалуйста... - Сеймей, а ты заметил, что у твоего брата ощутимо изменился лексикон? Некоторые его словестные изыски даже для меня стали неожиданностью... - Я поговорю с ним, когда вернусь... А сейчас... - А сейчас - вбей себе в мозг, гнида! Еще раз тебя увижу - хоть где, хоть с кем! - я те глаз на жопу натяну, сука! Тьфу, блять! Вот так свяжешься с мудаками... Ну, где твой платок?! Опять капает... Маевский устало оперся спиной о стену. Опять все трое таращились на него ошарашено-недоуменно, как на заговоривший вдруг вентилятор. И альбинос, замерший с платком в руке. И близнец-"зефирка", подрагивающий кошачьими ушами на башке. И даже жертва "братской любви" - покусаный, огребший столько пинков за последние несколько минут, что боль от них пройдет еще не скоро. Маевский поднял глаза. В зеркале напротив отражался худенький, хрупкий мальчишка лет двенадцати - сжимающий кулаки, запыхавшийся, со зло прищуренными глазами, оскаленными зубами, разбитой губой и наливающимся сине-сиреневыми оттенками фингалом под глазом. С черными кошачьими ушами. А на него молча смотрели три парня - значительно старше - одного из которых он только что грамотно и профессионально отлупил. И покусал. Ну, и до кучи, чтоб уже всем было нескучно жить... - Слышь, ты, родственник... - Маевский тяжело шагнул вперед, оглянулся на альбиноса, снова повернулся к "братику". - Чо ты там у меня собрался забирать? Так вот, обсохни! Ничо не получишь! Понял?! Вот так... И двигаясь медленнее обычного, пытаясь на ходу справиться с накатывающей волнами болью, шагнул в двери: - Я - проветриться... Задолбали вы меня... И - вышел в коридор. Маевскому позарез хотелось остаться одному. Ну, чтоб понять, что делать дальше - пока он еще не сошел с ума. Хотя похоже, это уже не за горами. Но сейчас важнее другое. За спиной раздались тихие шаги. Если Маевский все правильно рассчитал... - Рицка... - да, все правильно. Тот же самый тихий голос. Альбинос - "блондинка". - Можно мне пойти с тобой? Чо, боятся оставить одного?! Парламентера подослали? - Можно... Пошли... - вздохнул Серега Маевский и пошел обзаводиться сторонником, который, по-любому будет необходим. Потому что Маевский поставил перед собой более чем невыполнимую задачу. Вправить самому себе мозги - ну, чтоб опять кухня, заказчик. Евроремонт, там. Это - если он рехнулся. А вот если не рехнулся, если всё совсем плохо... Тогда - вернуться домой, на страшно и горячо любимую родину. И, чем быстрее - тем лучше!