Cinder and Smoke

Я напишу книгу, в которой ты ко мне вернешься. (Ян Муакс «Праздники любви»)

Сехун просит Чанёля сыграть его любимую песню ещё раз и клянётся, что это – точно последняя просьба на сегодня. Хён тяжело вздыхает, но потуже затягивает рыжие волосы в хвостик и вновь берёт в руки только что отложенную в сторону гитару. У него уже болят пальцы, но парень не жалуется: с тех пор, как ушёл Кай, младший засыпает только под полюбившиеся переборы инди. А Чанёлю не сложно сыграть и напеть незамысловатую мелодию, раз Сехуну она так нравится. Младший закрывает глаза на первых аккордах, натягивает одеяло до подбородка, и хён, наверное, никогда не узнает, что внутри, за прикрытыми веками у Сехуна горят города. Болезненный жар поднимается из груди, оттуда, куда не добирался ещё ни один человек, где никто не оставлял своих следов, где всегда было спокойно и стабильно никак. Так было до появления Кая. Отпечаток пухлых губ – теперь первый и единственный след на влажном песке у побережья сехуновских чувств. Если подниматься от пляжа вверх по маленькой вьющейся улочке, которая синей жилкой тянется и по груди Сехуна, то можно увидеть броские светящиеся вывески кафе, где частенько допоздна засиживался Кай, дожидаясь младшего с курсов, и где зимой они вдвоём грели озябшие руки о горячие чашки. Здесь же будут яркие приветственные транспаранты с ярмарок, куда они ходили есть яблоки в карамели и пряные китайские сладости и где подпевали детскому хору, стоя возле сцены. В ямке между ключиц – старенький отцовский фургончик, на котором они поехали за город прошлым летом. В этом фургончике – первая распитая на двоих бутылка соджу, первое похмелье и первый неловкий секс, никак не связанный с предыдущими двумя «первыми разами». Сехун впервые почувствовал себя полноценно чьим-то. Тогда принадлежность кому-то казалось чем-то очень важным, чем-то, что связывает навсегда. Чуть дальше – и это уже где-то поперёк горла – огромная афиша танцевальной академии. Наверное, самое ценное воспоминание: там Сехун увидел Кая впервые. Увидел – и не смог отпустить. Младший всегда представлял, как эта длинная красочная лента с надписью «Dance Festival 2012» обматывается вокруг его шеи, а после затягивается, скрещивая свои концы, в те моменты, когда очень хотелось плакать. Рыдания задыхались в перетянутом горле - вместе с Сехуном - и не вырывались наружу, и парень никак не мог понять, хорошо это или плохо – разрываться от слёз и не быть в состоянии дать им волю. Попадая в центр города, видишь огромное высотное здание – мечты. Что-то про общее будущее и танцы, Сехун предпочитает не вспоминать – неловко и немного стыдно за свою наивность. Но высотка завораживает: она вся из стекла и переливается на солнце, и кажется, будто верхними этажами уходит в облака. Чтобы никто не добрался. Мечта Сехуна – недостижимая. Когда лучи закатного солнца играют и переливаются всеми цветами радуги на гладкой зеркальной поверхности, всё застилает едкий серый дым. Сехуну уже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это горит его море, его чувство. Удушливая пелена поднимается с левой стороны груди вверх по горлу, как по печной трубе, юркие язычки пламени уже лижут маленькую улочку и глотают вывеску любимой кофейни, и только когда весь дом мечты становится объят огнём, Сехун понимает, что это конец. Чанёль заканчивает петь, мягко отыгрывая последний перебор, и, видя, что младший уже уснул, тихо выходит из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. Хён уходит и даже не догадывается, что у Сехуна за веками горят города, оставляя после себя только пепел и дым.