Обязательно дождется

Синие глаза прищурены, гитара лежит в стороне. По стенам бегают тени прячущихся в темноте двора, деревьев. Дикон сидит в углу, боясь пошевелиться, в кармане – кольцо, а кажется, будто огромный булыжник, и сам он стоит у обрыва, чтобы вот-вот рухнуть вниз, в пропасть, в темноту. Чего ему стоит выбросить кольцо? Нет, лучше избавиться от яда, а эру Августу сказать, что монсеньор случайно разбил бутылку… Да, точно! Именно так он и сделает, эр Август поверит – от эра Рокэ можно ожидать чего угодно. Но… Как же Катари? Его бедная, хрупкая Катари, которая расплатится за его малодушие жизнью. И еще сотни людей, которые осенью расстанутся со своими жизнями. Они перестанут дышать только потому, что герцог Окделл предал своего отца и всех Людей Чести. Как же это невыносимо! Синеглазый кэналлиец внезапно смеется, отбрасывая бокал в сторону. Упавший на мягкий ковер, он не разбивается, а катится к ногам Дикона. Вздохнув, Ричард поднимает бокал и ставит его на стол, к бутылям. — Юноша, вы у меня кто: горничная или все же оруженосец? Я признаю, что пользы от вас, как от Манриков, но это еще не повод надевать белый передник. Поставьте бокал обратно. — Простите, эр Рокэ? — Я прошу вас поставить бокал на пол, Окделл. Я хочу, чтобы он стоял именно там. У вас что, тупость – семейное? Как он… как он смеет оскорблять память его предков! Святой Алан, отец… Они отдали жизни за великую Талигойю, за честь, за свободу! А он… он растоптал все, что они сделали. Он разрушил все, все… Так легко и непринужденно, как будто это была милая забава: забава убивать, забава унижать… Все игра, вся жизнь его сумасшедшего монсеньора – игра. Нет, эр Август ошибается: герцог Алва хочет жить, он не устал от жизни. Он хочет продолжать жить и творить те бесчинства, которые тешат его черную и озлобленную душу. И Ее Величество – первая жертва его злых намерений. И он, Ричард, герцог Окделл, Повелитель Скал, не допустит этого. Жизнь монсеньора должна прерваться этим вечером, немедленно! Но как… — Ричард! — от раздумий отвлекает чуть пьяный, но насмешливый голос эра Рокэ. Гитара снова лежит на его коленях, он водит по ее корпусу тонкими пальцами, унизанными кольцами с черными каменьями, как по телу любимой женщины. Гитара – единственная, кто занимает хоть сколько-то места в его сердце. Гитара и, пожалуй, Моро. — Да, эр Рокэ? Первый маршал морщится. — Юноша, что я вам говорил по поводу этого «эра»? Называйте меня монсеньором и не приравнивайте к вашим святым, поборникам Чести. Дику кажется, что он задыхается. Раньше терпеть оскорбления в адрес истинных талигойцев было проще, раньше в кармане не лежало кольцо Эпинэ. — Но я не об этом… Налейте мне вина. И себе заодно. Только не в тот бокал – он грязный. Возьмите другие. Вот он, шанс. Все решится сегодня. Чувство всесилия переполняет Ричарда: он готов свернуть горы, он готов прорваться во дворец и голыми руками уничтожить всех, кто посмеет встать на его пути к королевским покоям. А потом… потом он раздавит Оллара как мерзкого жука, спасет Катарину и вернет трон Альдо Ракану! А еще… — Юноша, вы спите? Тогда почему стоя? Поверьте, если вы ляжете — вам будет удобнее. Дик отмирает и идет к столу, где дожидаются своего часа чистые фужеры. Разлить «Черную кровь» по бокалам, не перепутать: тот, что слева – для герцога Алвы, тот, что справа – для него самого. Спокойно, руки не должны дрожать, малейшее неловкое движение, и он выдаст себя с головой. Но ему везет – эр Рокэ не смотрит на него, он поглощен своей гитарой, только ей. Кольцо открывается так, как говорил эр Август, все правильно, две крупинки – слишком много для одного бокала. Эту ночь Ворон не переживет. Вино по-прежнему темное, никакого запаха, ничего не заметно. Надо отнести бокал, но ноги вдруг перестают слушаться, не хотят совершать подлость и все тут. Подлость? Ричард опять замирает. А правда, это ведь подлость? Как нож в спину, как предательство! Но можно ли предать того, кто давно уже предал себя сам? Вряд ли, только вот… как ему-то потом жить с этим? С чувством вины за прерванную жизнь монсеньора. Внезапная усталость наваливается, рука сама тянется опустить бокал обратно на стол. — Юноша, вы точно спите. Давайте сюда вино и можете быть свободны. Я не ызарг какой, ваш замученный труп мне даром не нужен. — Нет, эр Рокэ, все хорошо… Я… я задумался, — протянуть бокал; еще не поздно отдернуть руку, но другая рука уже принимает вино. Синие глаза смотрят на темную жидкость – внимательно, как будто что-то ищут. — За что бы выпить? Вот вы, Дик, за что бы выпили? Ричард теряется, он не знает, что ответить. Что говорить тому, кто не ждет такого удара в спину от того, кто давал клятву верности? — Ладно, забудьте, — Алва опять смеется, Ричард смотрит на него и видит не пьяного герцога-мерзавца, а веселого Первого маршала, который трепал его светлые волосы, что-то говорил и сверкал своими огромными синими глазищами там, в Сагранне, где все было совсем иначе. Дикон снова задыхается, только уже не от ненависти, а от какого-то странного чувства... симпатии? Горечи? Отчаяния? Он не понимает и продолжает смотреть в синие глаза своего врага и эра, в глаза убийцы, в глаза Ворона. В них отражается солнце, сияющее над Кагетой, в них – гранатовые рощи Кэналлоа, которых Ричард никогда не видел, но почему-то сразу узнал. В них жизнь и безумство человека, который живет мгновением и всегда летит против ветра. — Ваше здоровье, Окделл, — эти слова окатывают Дикона ледяным холодом. Он снова смотрит на монсеньора – тот салютует бокалом, а в глазах больше нет ни солнца, ни неба. Это просто красивые синие глаза. Изящная рука подносит бокал к губам, еще чуть-чуть и… — Не пейте, монсеньор! — бокал, выбитый из руки, отлетает к стене и разбивается в дребезги. Вся комната в брызгах вина, как в крови. — Дикон, — как странно звучит его имя, когда его произносит Ворон, — вы все-таки спятили. Я собирался его выпить, вообще-то. — Я знаю, но вы не должны, нет! — Святой Алан! Что он натворил и что теперь несет?! — Продолжайте, юноша, — с любопытством произносит эр, печально разглядывая капельки вина на рукаве рубашки. — Его нельзя было пить! — он снова задыхается, но надо говорить до конца, раз начал. — Вы уже это говорили. Другими словами, но говорили. Почему я не должен его пить? Вам не нравится его год? Ну почему он его мучает? Почему он не хочет понять и избавить его от этих объяснений?! — Там… там… там яд, монсеньор! В глазах удивление, а затем вновь любопытство: — Вот как? И, позвольте узнать, что он там делал? — Я… я… Я хотел вас отравить, эр Рокэ! — Правда? А я-то подумал… Юноша, вы уверены, что это именно вы жаждали моей кончины? — Конечно! — вот тут он не дрогнет. Это его вина, и только он будет отвечать за то, чего не сумел сделать. — А зачем оно вам сдалось? — Я хотел отомстить за отца! — Ах, вы так складно и в тоже время нелепо врете, Ричард Окделл. Странно, почему же кансилльер не научил вас лжи, ведь сам он в этом деле мастер… — Эр Август тут не причем! Он… это не он! И Катари не виновна. Я сам… Люди Чести… — Тут еще и королева замешана? Крупно играет, эта канцелярская крыса, однако. А теперь, будьте любезны, налейте другого вина, я надеюсь, что вы не отравили всю бутылку, сядьте и расскажите все, причем, честно. «Эру Августу» от этого будет только лучше. С него станется прикрываться моим оруженосцем. И Ричард рассказывает. Все, что знает. Про список, кольцо Эпинэ, страх за жизнь Катари… Все, о чем обещал молчать. Рокэ Алва слушает и не перебивает, пьет из бокала «Черную кровь» высшего качества. Когда Дикон затихает, монсеньор немного молчит, затем встает. — Вот что, юноша, позовите Кончиту – здесь надо прибраться. Алва идет к двери. — Эр Рокэ! — уже не сдерживаясь, не своим голосом вопит Дикон, — вы куда?! Вообще-то, приличным оруженосцам не полагается задавать подобные вопросы, но, в тоже время, им не полагается и своих эров травить. Алва замирает у выхода из кабинета, разворачивается и смотрит на Ричарда: — Наведаюсь к господину Штанцлеру. Нанесу, так сказать, визит вежливости. — Но, эр Рокэ! Первый маршал вздыхает, а затем стремительно подходит к Дикону и небрежно проводит рукой по его волосам, убивая все утренние попытки прилизать волосы, чтобы они не стояли дыбом. — Не в моей компетенции убивать тех, кто и так покойник… Это будет просто визит вежливости. И еще… Если вы не заснете до тех пор, пока я не вернусь, то приходите. Я вам что-нибудь спою. Герцог Рокэ Алва выходит из комнаты, оставляя за собой приоткрытую дверь. Еще долго в голове Дика стоит легкий топот, с которым его монсеньор сбегает по ступенькам, а перед глазами – синее небо Сагранны. Синее-синее, но даже оно уступает в синеве глазам Ворона. Ричард вздыхает и тянется к шнурку, вызывая Кончиту, затем садится в кресло и ждет.