fortepiano

- У тебя пальцы пианиста, большевик, - мурлычет Наполеон после очередной стопки, а потом пересаживается поближе к чуть раскрасневшемуся от выпитого Курякину. Устраивается на подлокотнике кресла - ему нравится сидеть вот так, совсем рядом с Ильей, - перехватывает его руку за запястье и пару секунд её пристально разглядывает. Кисти у русского крупные, но на удивление изящные. Впрочем, таков весь Курякин, и Наполеону это нравится. Как будто он знает о напарнике что-то, чего не знают все остальные, даже сам Илья. - Я раньше играл на фортепиано, - после недолгой паузы сообщает Курякин и тоже бросает взгляд на свою руку, как будто может увидеть что-то новое. Чем больше он пьет, тем явственнее звучит его акцент. И обычно избегающий прикосновений русский не возражает, когда Наполеон машинально водит кончиками пальцев по его ладони. Соло это ценит. - Давно не играл, лет с шестнадцати. Времени не было, да и желания тоже, так что… Илья неопределенно пожимает плечами, и Наполеон кивает в ответ. Он понимает. Правда, понятия не имеет, что нужно сказать в ответ, но знает наверняка, что молчать слишком долго не стоит. Курякин поймет, что слишком разоткровенничался, замкнется в себе, и никакой текилой его из самого себя не выманишь. Впадет в свое угрюмо-меланхоличное настроение, и на уютном вечере можно будет поставить крест. Соло все равно думает долго, за это время его напарника успевает опрокинуть ещё одну стопку, и Наполеону в голову наконец приходит подходящая идея. - Мы с тобой неправильно пьем текилу, - с легким смешком выдыхает Наполеон и успевает метнуться в скромную кухню гостиничного номера за нарезанным дольками лимоном - лайм подошел бы больше, но чего нет, того нет, - и солью. Илья, чуть растрепанный, с поблескивающими глазами уже выглядит так, словно уже впал в состояние легкого опьянения, а вот на Соло алкоголь почти не подействовал. Дело в привычке, а не в количестве выпитого, и сейчас Наполеон даже немного жалеет, что до курякинской стадии опьянения ему далековато. - И как, по-твоему, правильно пьют текилу? - интересуется Курякин с легкой усмешкой, и в ответ на неё Наполеон широко и бесхитростно улыбается. - Уж точно не как водку, Угроза, - тихо смеется Соло, снова устраивается на подлокотнике кресла напарника и снова перехватывает руку Ильи. Тот не протестует, а наблюдает за американцем с заметным интересом. Раскатывает дорожку соли между большим и указательным пальцем - проделывает это ловко, точно заядлый кокаинщик - и вручает Илье дольку лимона. - Слизываешь соль, опрокидываешь рюмку и закусываешь, - Соло никак не может прекратить улыбаться, глядя на неуместно сосредоточенное выражение лица русского коллеги. Тот пожимает плечами, коротко фыркает, в полной мере выразив свое отношение к таким изыскам, а потом делает так, как сказано. - Дрянь редкостная, - хмыкает Илья, и Наполеон, смеясь, кивает, а потом почти по-хозяйски укладывает голову на плечо русского, проверяя границы дозволенного. Курякин все ещё не возражает. Удивительно. Вслух Соло об этом не говорит, но за последние полгода это самый тихий, спокойный и приятный вечер, и ради него Наполеон даже удерживает при себе несколько особенно удачных колких фразочек, которые при других обстоятельствах непременно озвучил бы. - Сыграешь мне как-нибудь? - спрашивает американец, и вместо ответа Илья кивает. Ему этот вечер тоже нравится, и он об этом тоже не говорит.

***

Наполеон безумно рад, что пару дней тому назад сумел разговорить хмурого русского и ничуть не жалеет, что потратил на это несколько часов и литровую бутылку текилы отменного качества. О делах государственной важности Илья ничего не выболтал - этого Соло и не добивался, - но зато рассказал кое-что о себе, и американца эти мелочи из жизни Курякина интересовали едва ли не в разы больше. Ему было приятно получить подтверждение удивительной и не совсем очевидной догадке: его русский коллега - все-таки живой человек, а не высокотехнологичный робот советского производства. После очередной стопки Курякин даже расщедрился на короткий рассказ о том, как в возрасте восьми или семи лет в двадцатиградусный мороз лизнул качели и минут сорок пытался отлепить от них язык, не говоря уже о более чем занимательном сообщении о том, как Илья раньше играл на фортепиано. Услышать такое от русского, который по большей части отделывается от собеседника односложными фразами, дорогого стоит. Когда они въезжают в очередную конспиративную квартиру, Соло готов расцеловать сухую невысокую француженку, владелицу квартиры. Посреди достаточно безвкусно обставленной гостиной красуется слегка запыленный рояль, занимающий едва ли не четверть комнаты и последние несколько дней явно служивший подставкой для громоздкой хрустальной вазы. Стоит Илье распаковаться - и Наполеон тут же тащит его к инструменту, словно опасаясь, что рояль или Курякин могут куда-то деться и лишить его возможности насладиться видом играющего на фортепиано русского. Первое время Илья пытается отнекиваться, мол, устал за время перелета, и вообще им обоим стоило бы отдохнуть, пока есть возможность. - Нет. Обойдёшься как-нибудь, ковбой, - с легким оттенком раздражения в голосе произносит Илья, чуть хмурясь, но Наполеон не отступает. Русские не сдаются, но кто сказал, что американцы чем-то хуже? - Я не играл лет десять, а то и больше. К тому же с этой махины, - Курякин кивает на темную громаду рояля, - никто даже пыль не смахивал, музицировать на нем не получится. Соло неопределенно пожимает плечами. - Может, ты и прав, - соглашается он, и тут же душит зародившееся в русском облегчение на корню: - Но всё нужно пробовать и проверить, большевик. Илья фыркает в ответ, трет покрасневшие от бессонных нервных ночей глаза - последние несколько дней выдались тяжелыми и напряженными, Наполеон тоже устал, но стоять на своем ему это не мешает, - и наконец кивает. Он не вымотан окончательно, чувствует себя неплохо, к тому же проще и легче будет уступить Соло в малом, чем потом терпеть ехидные нападки с его стороны. - Скорее всего, я так ничего и не вспомню, - выдыхает Курякин, устроившись на узком стуле около рояля. Брезгливо проводит пальцами по тонкому слою пыли на крышке, накрывающей клавиши, прячет короткий зевок в тыльной стороне ладони и на пробу пару раз жмет на клавиши. Удивительно, но, судя по звуку, инструмент можно и не настраивать, тем более играть Илья собирается не больше минуты, если вообще соберётся. Наполеон придвигает к роялю другой стул и внимательно следит за каждым движением русского коллеги, разглядывает чуть нахмуренные брови и невольно улыбается. Илья - красивый. Ему бы избавиться от своих комплексов, которых у него вагон и маленькая тележка, но Курякин его вполне устраивает и в том виде, который есть. По крайней мере, такой, какой он сейчас - спокойный, сосредоточенный на своем, вдумчивый. Такой, каким он был бы все двадцать четыре часа в сутки, не будь его медкарточка исписана сложными психологическими терминами. Курякин заинтересованного взгляда не замечает. Он играет что-то быстрое, но не особенно сложное - у Рахманинова Наполеон такого не помнит, но для него это совсем не принципиально, - и Соло слушает с искренним интересом, склонив голову вбок. Тонкие пальцы Ильи летают над клавишами, и с каждой секундой он, кажется, преисполняется уверенности, что сумеет доиграть этот отрывок, не запнувшись. Главное - не задумываться лишний раз, иначе он собьется с уже взятого ритма, а этого русскому почему-то не хочется. Не перед Наполеоном. Секунд через двадцать русский тяжело и с заметным облегчением выдыхает, отодвигается от рояля и бросает чуть подозрительный взгляд на американца. Тот улыбается ещё шире, точно Чеширский кот, и быстро кивает. - Замечательно, большевик, - тихо смеется Соло, а потом позволяет себе маленькую вольность - перегибается через спинку своего стула и пальцами зачесывает слегка растрепавшиеся светлые волосы назад. Курякин даже не отодвигается, а ведь сейчас он не пьян, и Наполеону его реакция льстит. Как будто только у него есть эксклюзивное право на прикосновения к суровому русскому медведю. И, боги, Илья даже чуть подается навстречу его руке, даже пытается улыбнуться - по крайней мере, уголки губ неуверенно дергаются в каком-то подобии улыбки. - Больше я играть не буду, - предупреждает напарника Курякин, но глаза у него теплые, а взгляд, по обыкновению злой и колючий, сейчас почти лучится дружелюбием. Соло кивает, точно китайский болванчик, но совершенно очевидно, что за две недели, которые им предстоит провести тесной квартирке на окраине Стокгольма, он не один раз попытается усадить русского за фортепиано.