UNDERNEATH

Ты устал. Сам-то хоть можешь в это поверить? Вокруг не метушат люди, к твоему рту не приближается микрофон сотни раз на дню; в ушах нет никаких наушников и прочих незаменимых для тебя гарнитур. Прошло уже пару дней, которые ты прожил без смеха. Даже тень улыбки не смела побеспокоить твои мягкие, успевшие стать обветренными губы. Морщинки грусти и задумчивости между густых бровей становятся глубже. Я боюсь за тебя. Да ты и сам за себя боишься. Нет? Сейчас ты снова сидишь на своем любимом дереве, недавно сваленном молнией, и смотришь в небо. Я тихонечко зову тебя по имени, все же надеясь на твою реакцию, но ты даже не повернул голову в мою сторону, и я, переборов боязнь быть навязчивым, сажусь рядом. Я сразу посмотрел на твои руки: кожа шероховатая, ногти максимально срезаны, без покрытия. Помню, как на очередной обложке журнала увидел тебя без коронного черного маникюра. — Ты словно голый с не накрашенными ногтями, — я сказал ему это, когда он еще сидел напротив, наблюдая за моей реакцией на свои новые фото. Вместо привычного, дерзкого и остроумного ответа, я получил только сожалеющую улыбку. Посмею сделать вывод, что уже тогда он был на грани. Ему уже было плохо. А я не заметил. Только четыре дня назад ты стоял на сцене, раздаривая всего себя публике. На первый взгляд, с тобой все было в порядке, если не считать исполнение песни «Underneath». Ты плакал, когда ее пел. «Какой ранимый засранец», — еще тогда подумал я. Сижу, смотрю на твои прикрытые веки и думаю о том, каких усилий тебе стоило закончить концерт. Тем вечером ты разбил вдребезги телефон. Просто зарядил им в стену и лег спать, обвивая меня, словно дикий виноград, ногами и руками. Знаешь, иногда во сне, кажется, что ты падаешь в пропасть и содрогаешься, резко просыпаясь? С тобой той ночью такое было раз двадцать. Как же я боялся за себя. В голову начали лезть разные жуткие мысли. Всю ночь я пытался придумать формулу, способную тебе помочь, но ты все сделал сам, поставив меня перед фактом своего путешествия. — Если хоть еще одна вспышка камеры полоснет по моим глазам, я за себя не ручаюсь. — Я не уверен, что смогу помочь тебе. — Именно сейчас ты мне нужен как никто другой. Пожалуйста, будь рядом. Уже три дня мы спим в палатке и кипятим воду на огне, печем яблоки на костре и провожаем закаты, боимся летучих мышей и пытаемся найти созвездие Овна. Каждая ночь этого, надеюсь, кратковременного отшельничества принадлежит тебе по праву. Ты засыпаешь под утро, когда на веки начинает падать утренний туман, а просыпаешься, когда я целую тебя в щеку. При мне ты не плачешь, но всего один раз я заметил, как дергается твоя грудная клетка поздним вечером. Тогда я просто обнял тебя, и ты успокоился. Мы так и уснули в обнимку. А с утра я услышал, что ты запел. Спросонья я ничего не понял, даже подумал, что все это мне приснилось и ты, как всегда, волаешь на весь отельный номер, принимая душ. Открыв глаза, я с сожалением осознал, что еще нахожусь в палатке. Быстро, все еще не веря своим ушам, натянул кроссовки и пошел на твой голос. Такой родной мне голос. Все так же, сидя на этом старом, испорченном стихией дереве, ты болтал ногами и смотрел вдаль. Услышав, что я иду к тебе, ты стал бубнеть под нос какую-то нелепую песню. — У нас еще есть что-то кроме печеных яблок? Именно такими были твои первые слова после долгого молчания. А потом ты мне улыбнулся. Не во все зубы, как обычно ты это делаешь, а легонько приподняв уголки губ. Господи, как же я скучал по твоим морщинкам возле глаз, которые мгновенно появляются, стоит тебе улыбнуться. — Ничегошеньки. Может, по бургеру в ближайшей забегаловке? — Пошли собирать вещи. Я уже вернулся.