Depend on me

Снова больница. Хакён безразлично смотрел в потолок, одна нога была подвязана за фиксирующее устройство, но мысль о том, что он теперь не может двигаться, никак не отзывалась внутри. Странное равнодушие ко всему больше не настораживало. Хакён слышал шаги, приближающиеся к его палате. - Доктор, подождите, - окликнул кто-то за дверью. Хакён узнал голос Ян Мина. – Я хотел бы узнать о состоянии парней из группы. - Ну что я вам могу сказать, - вздохнул мужчина. – Состояние у всех крайне тяжелое. - Насколько серьезны их травмы? - Как скоро они смогут приступить к работе? – спросил незнакомый голос. - К работе? – удивился доктор. – Вы хоть понимаете, через что пришлось пройти этим мальчикам? Вы их видели? Мне даже сложно представить весь тот ужас, который они пережили. - Нас интересует состояние Чон Тэгуна, - перебил врача снова все тот же незнакомый голос. - Джек, прекрати! - Что прекратить? Этот парень главный вокалист и он нужен мне! Ян Мин, я тебя не понимаю, мы столько денег вложили в этот проект, он только начал приносить доход … - Он не сможет петь, - перебил всех доктор. Хакён чувствовал себя так, будто ему под ребра ввели острую иглу. – Ему прожгли голосовые связки каким-то химическим раствором. Кроме этого, у него вывихнуты оба плечевых сустава, ожоги первой и второй степени, и лицевая травма. - Господи… - А что со вторым парнем, Хонбином? - Переломы, порезы, сильные гематомы. Внутренний органы не повреждены, но проблемы с глазами. Он полностью потерял зрение. Хакён слышал это через дверь, но голос доктора будто орал в его голове, вбивая очередной гвоздь в крышку гроба. - Черт! Ладно, а что с другим вокалистом? С лидером? Кто-то из них же должен быть дееспособен! - Ли Джехван вышел из комы, но ему нужно будет около года чтобы восстановиться. Во время аварии он повредил позвоночник. Мы попытаемся поставить его на ноги, но шансы очень малы. Что касается лидера… ходить он сможет, но танцевать уже никогда. Если снова продолжит тренировки, то проведет остаток жизни в инвалидном кресле. Ему противопоказана любая нагрузка на ноги. Но еще больше меня беспокоит его психологическое состояние. Вчера вечером у него случился нервный срыв, он едва не убил себя осклоком стакана. Сейчас мы поддерживаем его на успокоительных, но ему нужен хороший психиатр. - У нас остались Воншик и Санхёк. - Санхёк уже отказался от сцены. Родители забирают его домой. А Воншик… он остался единственным дееспособным мужчиной в семье. Джек, он не сможет сейчас бросить свою семью и гастролировать с концертами! - Значит, можно справлять похороны VIXX, - жесткий ответ. – Их карьере пришел конец. Разрываем контракт и пускай платят неустойку! Голоса стихли и снова настала тишина. Это конец. Конец, который хуже, чем смерть. Хакён закрыл глаза, слишком страшно было думать о будущем, которое сейчас казалось таким неотвратимо черным и пустым. Лучше бы Ким Сонтек убил их, потому что то, что их ждало впереди, казалось, чем-то непонятным. Хакён не понимал, зачем теперь ему жить. Зачем дышать, что делать, когда группы больше нет? Что делать, если путь на сцену теперь закрыт? Все они были живы… только по документам. Внутри они все были уже мертвы.

***

Месяц спустя.

Договор о расторжении. Всего пара слов, которые перечеркивали всю жизнь на корню. Хакён сидел в кабинете Директора, смотря на бумаги под рукой. Рядом сидел Санхёк, который с таким же отсутствующим видом смотрел на документы. Он уже не напоминал прошлого Санхёка, даже лицо его стало жестче, острее, он сам весь словно закрылся в панцире, отгородился ото всех. Больше не было смешных рисунков яркими красками на одежде, теперь на нем была только серая толстовка, простые джинсы и кепка, скрывающая глаза. Хакён перевел взгляд напротив, где сидел Воншик. Рэпер осунулся за этот месяц, похудел и выглядел необычно блекло и серо. На обветренных руках мозоли, а в глазах какая-то обреченность. - Мне жаль, что так получилось, - тихо произнес Ян Мин. – Я оплатил всю вашу неустойку по контракту, но это единственное, что я могу сделать. - Воншик, ты можешь продолжать писать песни. Мы готовы у тебя их покупать, но с передачей полных прав, то есть твое имя никто больше не увидит, - произнес Директор. - Простите, но мне сейчас не до музыки, - качнул Воншик головой и уверенно поставил свою подпись на бумагах. – Спасибо вам за то, что позволили когда-то дебютировать, - безэмоционально произнес он, отдавая бумаги. Ян Мин кивнул и посмотрел на Санхёка. - Ты уверен? Может, все-таки передумаешь? Не могу обещать тебе сольную карьеру, но пройдет время, люди забудут о VIXX и ты сможешь влиться в состав другой группы, - произнес Директор. - Нет, - уверенно отказался парень. – Я уже все решил, - поставив свою размашистую роспись на документах, Санхёк протянул их Директору. - Жаль, - вздохнул мужчина, принимая расторгнутые договора. Хакён остался один. Он с обреченностью смотрел на буквы, которые начинали расплываться перед глазами, вспоминая то, как долго шел к своей цели стать айдолом, через какие лишения и трудности прошел, чтобы дебютировать, сколько всего они сделали вместе, чтобы сиять на небосклоне корейской волны. А теперь - одна подпись и все кончено. Хакён чувствовал себя на краю обрыва, впереди бескрайняя пропасть, а путь назад закрыт. Собравшись, Хакён последним подписал документы и быстро протянул их Директору. - Вам необходимо уже сегодня собрать вещи и съехать из общежития, - сообщил Ян Мин. – Мне жаль, что все так обернулось. Хакён коротко поклонился и первым вышел из кабинета. Через секунду к нему присоединились Воншик и Санхёк. Они втроем направились к главному выходу, ни у кого не возникло желания попрощаться с тренировочным залом, с аудиториями, в которых прошла большая часть их жизни, вся молодость, отданная этой компании, отданная собственной мечте. Это было слишком тяжело. В траурном молчании они добрались до машины. Теперь возле здания была охрана, но ни журналистов, ни фанатов в этот день не было – все решили сделать максимально тихо. В фургоне их уже ждал менеджер, привычно сидевший за рулем со стаканчиком кофе, словно сейчас они все вместе отправятся на очередное мероприятие по расписанию. - Привет, ребята. Поздоровавшись, все сели в машину, и менеджер отъехал от здания компании. - Чем занимались целый месяц, пока ваш Хакён в больнице валялся? – в прежней веселой манере спросил менеджер. Только вот атмосфера в салоне была совершенно не похожа на прежнюю. Никогда еще, даже после самого тяжелого расписания, они не выглядели настолько убито. - Воншик, ты не приезжал даже за этот месяц, - с упреком произнес менеджер. Хакён не винил друга, тем более, что он часто звонил, интересуясь состоянием остальных мемберов. Также он знал, что Воншик связывался и с Санхёком, и с Джехваном. - Не было времени, - признался парень. - Чем занимался? - У родителей часть лапшишной сгорела, я помогаю ее восстановить. - Как твой отец? - По-прежнему, - вздохнул Воншик. Казалось, ему тяжело было даже разговаривать с менеджером. – Мне придется остаться с ними. - Ясно, - погрустнел менеджер. – А чем ты занимался, Санхёк? - Ничем, - коротко ответил бывший макнэ. - Ну, как это ничем? Друзья, наверное, встретили. Давно у тебя такого длительного отпуска не было, отрывался, скорее всего, угадал? - продолжил менеджер. - Нет. Хакён догадывался, что за этой немногословностью скрывалась настоящая боль. Хакён слышал от других, что Санхёк часто за этот месяц приезжал на клабище к Юджин и проводил там слишком много времени. Хакён хотел помочь пареньку, но понимал, что и себе-то уже не может помочь. Менеджер, поняв, что разговор не склеится больше, замолчал. До общежития ехали молча, погрузившись каждый в свои мысли. Общежитие встретило их пустотой. - Соберите вещи и остальных мемберов, за ними заедут родственники, - с грустью произнес менеджер на пороге. Хакён кивнул. Прошел в свою бывшую спальню. Ходить еще до сих пор было немного больно, хотя за месяц проведенный в больнице, казалось, уже все кости должны были срастись и зажить. Но мысли о ногах вылетели из головы, едва Хакён переступил порог их общей с Тэгуном спальни. Как ножом в спину. Сколько воспоминаний, сколько эмоций хранила здесь каждая вещь! Тэгун все еще лежал в больнице, никого не подпуская к себе, не желая ни с кем разговаривать. Он просто молчал. Хакён только раз пришел к нему, но Тэгун сорвался, стал крушить свою палату. Прибежали врачи, усмиряя его лекарствами, а Хакёну запретили приходить, сославшись на то, что любое упоминание о группе теперь приводит Тэгуна в шаткое состояние. Хонбина родители увезли в Америку на лечение. К Джехвану Хакён еще заходил в первое время, но эти встречи оказались слишком болезненны для обоих, словно соль на незаживающие раны. Джехван больше не пытался шутить, он просто замкнулся в себе после вердикта врачей и инвалидного кресла. А у Хакёна больше не было сил пробиваться через стены чужого отчуждения. В конце концов он сдался и прекратил их встречи. Осмотрев комнату, Хакён ощутил такую сильную тоску по тем временам, когда они еще были командой, когда они были все вшестером, были настоящей семьей. Тут каждая деталь кричала о том, как много он потерял, сколько лишился. Подарки фанатов, награды, кубки, любимая кружка Тэгуна, его полотенце, плюшевый мишка в углу, их диски, чехлы для телефона, которые они делали в подарок старлайтам, фотографии семьи в рамках. Тяжело вздохнув, Хакён достал из-под кровати чемодан и стал собирать вещи. Еще в больнице он пообещал себе жить дальше, но это было так трудно, невыносимо от осознания, что всему пришел конец. Хакён аккуратно складывал свою одежду, откидывая в сторону то, что планировал выбросить – яркие пиджаки, красивые, но непрактичные для новой жизни рубашки, брюки. Он выкидывал свою одежду без всякой жалости, она бы только мешала ему, напоминая о былом. Все аксессуары Хакён без раздумий отправил в мусорку. Оставил только часы – подарок Джехвана на день рождения, да несколько браслетов, купленных для него Санхёком. Покончив со своими вещами, Хакён принялся за багаж Тэгуна. Он аккуратно складывал его одежду во второй чемодан, спокойно, как ему казалось, но уже с пятой вещи не выдержал – сел на пол возле кровати, прижимая к себе толстовку Тэгуна, которая еще хранила его тепло, его запах, который за время их знакомства стал таким родным. По щекам текли слезы. Казалось, что стоит немного подождать и Тэгун сейчас войдет в комнату, молчаливо воткнет наушники в уши, и уже через пять минут будет спать, а Хакён тихо подойдет к нему, заберет телефон и нормально укроет одеялом. Хакён долго сидел на полу, вспоминая как в комнату врывался Джехван с очередной «важной» новостью, как гонялись друг за другом Хонбин и Санхёк прятались в их спальне, как заглядывал Воншик, требуя, чтобы Хакён разобрался с очередной проблемой. В комнату постучали, и Хакён быстро поднялся, утирая слезы и складывая толстовку в свой чемодан. - Можно? – заглянул Воншик. - М. Хакён не оборачивался, не желая показывать слез, но, как назло, те продолжали течь по щекам. Быстро вытирая их тыльной стороной ладони Хакён изображал кипучую деятельности, словно все в порядке. - Это твое. Хонбин хотел подарить его тебе на Рождество… я подумал, что он хотел бы, чтобы этот медальон все же был у тебя, - неловко произнес Воншик, положив на кровать небольшую коробочку. Хакён взял бархатный футляр в руки, не решаясь открыть. Если бы Хонбин не влюбился, если бы так опрометчиво не попал в ловушку Ким Сонтека, все было бы по-другому? Может, сейчас они все были бы вместе? - Ты не виноват, - произнес Воншик, словно почувствовав сомнения друга. – Мы не выбираем тех, кого нам любить. Мне жаль, что никто из нас не заметил того, что происходило с Хонбином. Но это выбор Хонбина, ты не должен винить себя в том, что произошло. - М. Да, наверное, - сдерживая очередные слезы, кивнул Хакён и открыл коробочку. На дне лежал небольшой золотой медальон в виде звезды с красивой гравировкой «N». Хакён взял медальон и, перевернув его, заметил с другой выгравированные один за другим имена остальных членов группы. - Он восхищался тобой, Хакён. Ты всегда был тем человеком, за которым мы все шли, - сглотнув, тихо произнес Воншик. Его голос подозрительно дрожал. – Ты был лучшим лидером, я бы даже сказал, что ты был главой нашей семьи. Хакён кивнул, не в силах больше произнести ни слова. Воншик, словно почувствовав, что его друг хочет остаться в одиночестве, покинул спальню. Хакён не был готов надеть медальон, тем более Эна больше нет. Положив медальон обратно, он засунул коробочку во внутренний карман чемодана и продолжил сборы. В груди продолжало тихо ныть, но Хакён заставляя себя двигаться, иначе он бы просто сошел с ума. Вещи Тэгуна Хакён сложил все – получился один большой чемодан и две большие дорожные сумки. Их он вынес в коридор и поставил у двери. Потом подумал – вернулся в спальню, отыскал ручку и листок. « Тэгун-а, ты самый лучший друг, который был в моей жизни. Я благодарен тебе за то, что ты всегда шел за мной, благодарен за твое безграничное доверие и понимание. Ты всегда был моей надежной опорой и поддержкой. Спасибо за то, что всегда был рядом. Мне жаль, что я не смог справиться, не смог защитить вас, не смог спасти группу. Несмотря на то, что мы больше… не вместе, ты должен пообещать мне, что будешь по-прежнему стараться. Я надеюсь, что ты найдешь свой путь и засияешь так же ярко, как и раньше. Нет, еще ярче, так, чтобы я мог увидеть тебя даже через сотни миль. Так получилось, что я больше не твой лидер, но я по-прежнему твой друг. И если тебе будет очень тяжело, звони мне». Ниже Хакён написал свой новый адрес, где планировал остановиться и новый номер телефона. Сложив записку, Хакён запихнул ее в карман одной из сумок Тэгуна. Большего он сделать уже не мог. Взяв свою сумку, Хакён вышел из спальни и, в последний раз обведя ее взглядом, плотно закрыл дверь. Из соседней комнаты с сумками вышел Воншик. - За вещами Хонбина приедут? – спросил Хакён. - Нет. Менеджер сказал, что отправит их багажом на родину Хонбина. Что планируешь делать дальше? - Пока не решил, - пожал Хакён плечами. – Я сбросил тебе свой новый номер, звони, если что. - Ты тоже. Хакён не был уверен, что они будут созваниваться и встречаться, но все равно кивнул. Их теперь больше ничего не связывало, а со своей разрушенной жизнью теперь предстояло разобраться каждому в одиночку. - У меня автобус через час. Я поеду первым, - сообщил Хакён. Из третьей спальни, везя чемодан на колесиках, вышел Санхёк. Он сбросил сумки Джехвана рядом с вещами Хонбина. - Может нам подписать, где чьи вещи? – смотря на груду сумок, предложил Хакён. - Джехвану я сам отвезу в больницу, его мать не сможет сюда заехать, - пояснил Санхёк. - Ясно. Ну, что ж. Мне пора, - Хакён стойко сдерживал слезы. Санхёк первым подошел и крепко обнял, не выпуская его больше положенного. Хакён никогда не думал, что расставание может быть настолько болезненным. Они ведь никогда не расставались друг с другом больше чем на две недели, а теперь возможно их пути расходятся навсегда. - Все хорошо, Хёки. У тебя все будет хорошо, - попытался он приободрить мальчишку, похлопав того по спине. Воншик шмыгнул носом и отвернулся. - А у тебя? - И у меня тоже, - соврал Хакён. - Все, отпускай меня, а то я опоздаю на свой автобус. Санхёк разжал руки и отступил, давая возможность Воншику подойти ближе. С Воншиком объятия были короткими и по-мужски скупыми, но от этого не менее болезненными. - Держись, хорошо? – Воншик тоже старался не лить слез. - Хорошо, - выдавил Хакён из себя улыбку. – Удачи вам. Обоим. Подхватив сумки, Хакён махнул им обоим рукой и направился в коридор на ходу прощаясь с домом. Он не плакал ни когда выходил из общежития, ни когда ехал на автостанцию, ни даже когда прощался с менеджером. Накрыло его, уже когда автобус ехал по пустой дороге к новой жизни. Он задыхался от непрошеных слез, прячась от всех за глубоким капюшоном, который скрывал его лицо. Смотря на безграничные, пустые поля, он все отчетливее понимал, что старая жизнь закончилась. Хакён знал, что не смог бы больше оставаться в Сеуле. После того, что произошло, ему там просто нет места. Из популярного айдола он превратился для всех в истеричного, ненормального парня, который целуется со своим одногруппником, который нападает на другие группы, чтобы отобрать награду. Из любимца он превратился в того, кого ненавидят и презирают. Ким Сонтек постарался, обрезав все мосты для их возвращения. Теперь оставался только один путь – вперед, в никуда, в туман, который грозил никогда их не выпустить на новую дорогу.