Брони в Эквестрии

      После концерта Оушен чувствовал себя восхитительно. В душе бушевала эйфория — он снова на сцене, снова играет! Толпы зрительниц кричали название группы, в которой он участвовал! И это незабываемое впечатление — видеть, с каким восторгом на тебя смотрят кобылки, когда ты, ловко перебирая перьями, играешь на синтезаторе, хотя он сам смотрел лишь на изящную фигурку солистки.       Только Мира смотрела на него по-другому.       И, честно говоря, ему это нравилось.       С этой единорожкой всё было иначе, хотя начиналось до банального скучно.       Оушен сидел в баре в окружении чуть охмелевших дам, вешавшихся ему на шею и крылья. Пегас наслаждался этим, иногда пощипывая их упругие крупцы или легонько шлёпая по ним копытом. Кобылки хихикали, но лишь теснее прижимались к нему, наперебой шепча на ухо какие-то пошлые анекдоты. Жеребец смеялся, изредка целуя кого-нибудь из них, но никогда не повторялся. На столе уже стояло несколько бокалов со спиртным, почти пустых, а щебечущие пегасочки не спешили уходить, лишь сильнее флиртовали с ним.        — Мрр, какой ты красавчик, — мурлыкнула одна светло-зелёная пегаска с блондинистой гривой. — Давай отойдем куда-нибудь, я с удовольствием рассмотрю твои пёрышки…       Сидящие вокруг кобылки хихикнули, а Оушен зажмурился и сладко потянулся. Каждый вечер ему кто-нибудь говорил про пёрышки, и он, смеясь, соглашался. Отношения всегда были только на одну ночь, а этих кобылок в баре больше никто не видел. Они возвращались к своим мужьям, братьям, с кем ещё там можно перепихнуться, а Оушен оставался здесь и ждал новую партнёршу. Они любили его, а он любил их, но лишь однажды. Они любили его молодость и силу, а он — их влажность и мягкость.       В этот раз «рассмотреть пёрышки» не удалось. В здание зашел ещё один клиент, и всё внимание оказалось приковано к нему. К ней, если быть точным.       Это была единорожка, и раньше её Оушен точно здесь не видел. Темно-серая шёрстка выглядела по-изящному небрежно, распущенные хвост и грива свободно падали на пол и плечи. В ушах незнакомки он заметил серьги — по три штуки на ухо — и это его весьма удивило.       Также его удивило, что кобылка без каких-либо предупреждений встряхнула весь его гарем, молниеносно придвинув стул к их столику.        — Оушен Кейс, верно? — спросила единорожка достаточно приятным сопрано. — Талантливый клавишник, единственный пегас с крашенными перьями во всей Эквестрии?        — Они натуральные, — надулся пегас, а несколько его дамочек сразу же шикнуло на кобылку. Она раздраженно перевела на них взгляд, и те сразу заткнулись. Глаза кобылки вернулись к Оушену.        — У меня есть работа для вас, мистер Кейс. Вы ведь, я надеюсь, ещё играете?       Он играл. Он играл на синтезаторе, когда приходил домой, чуть ли не мертвецки пьяный. Он играл. Пока живы были родители — он играл.        — Дамы, — он вальяжно развёл копытами, — извините, но сегодня «пёрышки» отменяются. Я должен поговорить с этой милой кобылкой. Как Вас зовут?        — Мира, — кратко ответила единорожка, провожая расходящийся балаган тяжёлым взглядом. Некоторые кобылки ещё шикали на неё, фыркая и поднимая в воздух клубы табачного дыма, но вслух возразить не посмели.        — Будете что-нибудь? Я угощаю, — щедро усмехнулся пегас, развязно садясь на круп и закидывая ногу на ногу.        — Я не пью, — сухо отозвалась единорожка. — И мне нужен только ответ.        — Откуда вы обо мне узнали?        — Можно на «ты». Помнишь Лайт Вэйв? Она передавала тебе привет.        — А, та милая земная пони, — улыбнулся Оушен, вспоминая желтую кобылочку. — И что же тебе от меня надо?        — Чтобы ты стал нашим клавишником.       Один простой ответ. Вот что ей было нужно. Не его одноразовая любовь, не его страсть, а всего лишь игра. Игра на синтезаторе.       И почему он в неё влюбился?       И сейчас, видя её до бесконечности счастливой и сияющей, Оушен почувствовал, что очень хочет быть сейчас рядом. Ловить каждый её выдох, ласкать перьями нежную шерстку на боках, исследовать губами каждый сантиметр её шейки, нежно касаясь его языком…       Она отшучивалась, но Оушен знал, что сегодняшнюю ночь они проведут вдвоем.        — Лайт, я принесла багаж! — крикнула Мира, заходя в комнату, и он улыбнулся. — Ой… Оушен… А что ты тут делаешь?        — Лайт сегодня не придет, — улыбнулся пегас, вспорхнув с кровати и подлетев к растерявшейся единорожке. — Она вспомнила, что в Империи у неё есть подруга, и решила с ней встретиться. Эта ночь для нас, Мира. Только для нас.        — Оушен… — единорожка попыталась отойти к двери, словно чего-то испугалась, но пегас перехватил её передние копыта и притянул к себе. Кобылка испуганно вытаращила глаза.        — Что ты творишь? Я…        — Тише, милая. Я так долго ждал, когда ты придешь…       И, пока она не успела возразить, жеребец прильнул к её губам, крыльями притягивая плечи единорожки к себе. Она сначала чуть дёргалась, а потом обняла его за загривок одним копытом, вторым вороша шерсть на груди. Оушен улыбнулся сквозь поцелуй, поглаживая копытом её плечи и спину, приближая её к себе. Он языком приоткрыл её губы, едва касаясь беленьких зубов, углубляя поцелуй. И Мира отвечала ему, отвечала со всей страстью, на которую была способна.        — Оушен, — выдохнула единорожка, отрываясь от него и смотря в глаза, — ты же знаешь, что я девственница, да?       Пегас удивленно моргнул. Этого факта он не знал. По поведению Миры никак нельзя было предположить, что она ещё ни разу не спала с жеребцами. Кобылка вздохнула и разочарованно опустила голову.        — Ну и вот. Всё. Сейчас ты от меня убежишь, как от прокаженной, и всё, финита ля комедия…       Но пегас лишь ещё резвее притянул её к себе, крыльями поднимая их в воздух. Мира ойкнула, выдав дежурное: «Блять!». Но вела себя на удивление тихо. Жеребец осторожно уложил её на кровать, осыпая поцелуями.        — Тогда эта ночь должна пройти просто волшебно, согласна?       Единорожка смущенно кивнула, заливаясь краской. Оушен поцеловал её в носик, озорно лизнув его, а потом мягко прижал кобылку к спинке кровати.        — Только нежно, ладно? — попросила Мира, упираясь копытом в его грудь, вздымающуюся от страсти. — Я читала, что это больно…        — Хорошо, — кивнул пегас, ловя копыто и припадая к нему губами. — Только ты не лежи, как бревно. Если что-то не так — сразу говори, поняла?       Единорожка кивнула, чуть поддавшись к нему и поцеловав его в кончик носа. Оушен смотрел ей в глаза — темные омуты, в одно время тихие, в другое - жгучие. Он никогда не видел таких глаз, но сейчас заметил в них страх и поспешил перекрыть его волной нежности. Он будет её первым, и уж он-то постарается сделать так, чтобы эту ночь она никогда не забыла.       В воздухе уже витал запах возбуждения, ударяющий в мозг и пьянящий, словно крепкое спиртное. Мира попеременно заливалась краской, чувствуя на себе его взгляд, старалась как-то прикрыться, но всегда поддавалась его копытам. Пегас опустил копыто ниже к её вымечку, перебирая копытом небольшие и упругие бугорки. Щеки Меркуцевой запылали, а с губ сорвался невнятный ох.        — Блин, — она постаралась прикрыться хвостом, но не сумела этого сделать. — Я себя так неловко чувствую…        — Это нормально, — улыбнулся Оушен, гладя её по щеке. Он немного прополз вперед, нависая над единорожкой, и поцеловал её. — Чувствуешь?        — Д-да… — чуть заикнувшись, кивнула Мира. — Фигасе…       Оушен усмехнулся и снова поцеловал её, намеренно проводя головкой по её животу. Даже он почувствовал, как по телу кобылки пробежали мурашки.        — Не бойся. Ничего не бойся, Мира.        — Да понятно, блять, — фыркнула та. — Я с драконом билась, чего мне бояться того, что в меня войдет какая-то огромная палка, чё я напрягаюсь-то…        — Мне, конечно, очень приятно, — засмеялся Оушен, — но он вовсе не огромный. Поверь. Всё будет хорошо.        — Да я надеюсь, — пробормотала Мира, заламывая брови. — Только я вообще без понятия, что делать…        — Просто поддайся инстинктам. И верь мне.       Решив дать ей ещё немного времени, пегас мягко развел её задние копыта и припал к вымечку, ложась шеей прямо на текущее лоно. Мира охнула, неуверенно прижав передние копытца к груди и с любопытством наблюдая за тем, как он облизывает черные сосочки, затвердевшие от возбуждения. Иногда она в приятной судороге пыталась свести ноги, но Оушен упирался в них крыльями, расправившимися во всю силу. Языком он перекатывал сосок одной груди, а копытом мял другую, фиксируя все движения кобылки. Она испуганно ёрзала, заставляя его тереться о сочные половые губы, неуверенно гладила его по волосам и что-то шептала.       Оушен резко сомкнул зубы на соске, и единорожка не замедлила с реакцией.        — Больно!        — Будь увереннее. Иначе я буду тебя кусать.       Она обиженно фыркнула, но всё-таки запустила копыта в его волосы, почёсывая за ушами. Оушен замурлыкал от удовольствия, а потом поднял голову, отрывая шею, на которой уже виднелось влажное пятно.        — Ой. — Мира недоуменно заморгала, но наткнувшись на укоризненный взгляд пегаса, замолчала.       А он уже подобрался к самому желанному местечку. Намокшая шерстка между ножек ясно давала понять, что Мира готова. Да и Оушен уже не мог игнорировать тот факт, что его член полностью затвердел, а с головки уже стекала смазка.       Он мягко раздвинул ей ноги крыльями, поглаживая внутреннюю сторону бедра перьями. Поставив копыта рядом с её боками, Оушен уткнулся в сочащееся лоно, чувствуя его жар, его пульсацию. Мира задрожала и зажмурилась.        — Смотри мне в глаза.       Кобылка послушалась. Он знал, что Мира больше всего любит залипать на его глаза — морские, переливчатые — а он сам любил тонуть в её чёрных омутах. Нырять туда с головой, видеть отражение ненасытного спектра эмоций. Он любил её, и не только за глаза.        — Смотри только в мои глаза. Только в них.       Он осторожно скользнул внутрь, медленно приоткрывая сочные губки, а потом чуть резче, чем планировал, толкнул бедрами.       Глаза Миры сначала округлились, а потом наполнились слезами. Оушен прижал уши и быстро подтянул её к себе, обнимая.        — Тише, тише, всё хорошо. Прости меня. Это просто будто ты сорвала пластырь — будешь делать это медленно, будет больнее…       Мира закивала, уткнувшись ему в плечо, но Оушен чувствовал, что она плачет. Он начал потихоньку двигаться, приподнимая таз и опуская его, а кобылка схватила его за щеки и поцеловала. Оушен сел на круп, посадив её на себя, и провел по соблазнительному изгибу спинки. Он чувствовал себя так, словно попал в обжигающую пустыню, а молодые, упругие мышцы податливо сжимали его, заставляя выбрасывать всё больше смазки.        — Господи, он огромный. Оушен, он огромный, а я маленькая!        — Ничего не маленькая. Вот будет у нас секс в другой позе, я тебе покажу всю твою глубину… Агх… Ты такая узкая…        — Это хорошо или плохо?        — Хорошо. Даже очень. Тебе не больно?        — Почти.        — Это тоже хорошо. Сама справишься?        — Да.       Оушен выпустил её из объятий, оставив лишь передние копыта на её кьюти-марках. Мира осторожно приподнялась и медленно села на ствол, насаживаясь на него. Она чуть-чуть поморщилась, но потом стала постепенно наращивать скорость. Оушен помогал ей, придавливая бёдра и поглаживая гладкую чёрную ноту, и от этого счастья ему захотелось смеяться. Момент счастья наступил — они едины.        — Не торопись. Поезди на нём.        — Наездницей меня хочешь? — усмехнулась Мира, входя в раж и двигаясь всем телом к его лицу. — Ну ладно, смотри, я занималась верховой ездой…       Пегас чуть не закатил глаза от удовольствия, но не посмел забывать о кобылке. Его главным правилом было удовлетворить партнёршу, а самому можно и потом, копытом.       Жеребец решил чуть сбавить пыл Миры, резко подняв таз и ударив по ней. Кобылка, не ожидавшая такого, взвизгнула, но тут же застонала, сжимая его нутром всё сильнее.        — Мне нравится. Мне безусловно нравится секс.        — Это прекрасно. Сменим позу?        — Давай.       Единорожка упала на спину, потянув его на себя, и Оушен оказался сверху. Запах кобыльего возбуждения пьянил голову, а с языка текла густая слюна, прям как из Миры. Жеребец поспешно вытащил член и припал к её лону.        — Ты же не…        — Конечно, да. Пресвятая Селестия, ты такая сладкая!        — Заткнись! — смущенно простонала единорожка, хватаясь за его волосы. Оушен копытами раскрыл губки, вылизывая их, собирая каждую капельку, носом потирая клитор. Мира ахнула, двумя копытами вдавливая его голову, поощряя его язык.        — Да-да, вот зде-и-и-и! — запищала кобылка, когда пегас присосался к клитору. Он сминал его языком, одним копытом поигрывал с сосками. Мира краснела, чуть пища и повизгивая от удовольствия, и ещё яростнее гладила его по волосам. Пегас приподнял мокрую мордочку и посмотрел ей в глаза. Кобылка глядела на него, часто дыша. Её переднее копытце чуть подрагивало, как и задние, когда Оушен касался коленок крыльями.        — Вау, — пробормотала Мира, стараясь несильно растягивать. — Так вот оно как.        — Нравится? — спросил жеребец, шутливо атакуя её, резко поддавшись вперед и прижав кобылку к кровати. Их лица оказались прямо друг напротив друга, и пегас лизнул единорожку в нос. Та забавно поморщилась, а потом кивнула.        — Вытрись только. А то как я тебя целовать буду?        — Ты что?! Да ты же такая вкусная!        — Оушен. Понятие брезгливость тебе знакомо?        — И?        — Вот и не выёбывайся, а вытрись.       Жеребец фыркнул, вытирая мордочку о плечо единорожки. Та несильно ударила его по плечу, но он лишь засмеялся.        — Не об меня же!        — Ладно, ладно! Лучше поцелуй меня.       Единорожка повела глазами, но осторожно притянула его к себе. Оушен положил копыта на её шею и подумал, что только Мира целовала его так: несмело, робко, осторожно и бережно. С ней он чувствовал себя значимым. С ней он чувствовал себя живым.       Ты помнишь, Оушен? Помнишь, как в пятнадцать лет сгорел твой дом, твоя семья? Ты помнишь, как остался совсем один в пятнадцать лет, наедине со своим безумием, со своим талантом. Помнишь, как лишился девственности в переулке Филидельфии? Помнишь, как жил у своих тети и дяди, постоянно убегая и спиваясь?        Помнишь, как ты продал синтезатор, потому что тебе не хватило денег на выпивку, а дядя велел не появляться на пороге дома?       Помнишь, как ты продавал себя, стараясь хоть как-то поддерживать подобие жизни?       Помнишь, как горько было во рту наутро от этих ужасных смесей табака, алкоголя и чьего-то оргазма?       Забудь. Теперь у тебя есть она.       Оушен мягко прервал поцелуй и обнял единорожку. Она, почувствовав его внезапное расстройство, прижалась к нему, осторожно положив голову на плечо. Пегас вздохнул, зарываясь носом в её волосы, чуть загрязнившиеся после концерта, но такие же мягкие. Он обнял её и крыльями, и копытами, перебирая длинные и растрепанные локоны, и понял, что эти отношения он заканчивать не хочет.        — Всё в порядке? — тихо спросила единорожка с обеспокоенными нотками в голосе. Пегас сильнее прижался к ней и так же тихо ответил.        — Всё в порядке. Я просто счастлив, что у меня есть ты.        — Такое ощущение, что не я тут девственности лишилась…       Оушен улыбнулся и мотнул головой. Мира устроилась в его объятиях поудобнее, а пегас уложил их на бока. Он шепотом попросил её потушить свет, а когда на них опустилась темнота — чувственно прильнул губами к Мире.        — Спасибо тебе, Мира. Ты вернула меня к жизни.        — Эм… Но мы с тобой просто переспали…        — В другом смысле. Ты заставила меня вспомнить, кто я. И я вспомнил. Я — один из наиболее талантливых клавишников-пегасов во всей Эквестрии. И я не променяю свой талант ни на что.       Мира помолчала, а потом нежно чмокнула его в нос.        — У тебя тоже было тяжелое детство?        — Родители сгорели в пожаре, когда мне было пятнадцать. Я всегда был бунтарем, а без контроля начал творить всякую херню. Сделался пьяницей, местным жиголо, синтезатор продал… А у тебя?        — Ну, — единорожка замялась, сжимая его копыто, — с чего бы начать. У меня совершенно не было друзей, моим родителям было на меня наплевать, а в пятнадцать лет какой-то псих перерезал мне горло.        — Как?! — ужаснулся Оушен, судорожно проводя копытами по шее кобылки, пытаясь нащупать шрам. Но Мира лишь рассмеялась.        — Шрама нет, что ты. Я переселенка. Раньше жила в другом мире и была человеком.        — Ты мне об этом не говорила, — пораженно сглотнул пегас, уставившись на кобылку, словно ни разу её не видел. Мира отвела глаза.        — Об этом мало кто знает. Только не говори никому — это типа тайна.        — Не скажу. А ты про меня никому не говори.        — Договорились.       Они снова прижались друг к другу, а Оушен подцепил крылом одеяло и накрыл их обоих. Мира едва коснулась губами шерсти на его груди, что-то неразборчиво прошептав, а Оушен так же нежно поцеловал её в висок. Часы мерно тикали, а за стеной слышалось похрапывание Ментора. Пегас кинул последний взгляд на кобылку и, не удержавшись, прошептал:        — Моя маленькая Мира, я всегда буду с тобой…