Стая

Backstreet Boys – Incomplete

Они оседают в Северной Каролине, в пригороде Роли, там, где зелёные макушки старых дубов тянутся всё выше и выше, кронами пытаясь достать неба. Там Хейли дышит спокойно — Клаус замечает её рассеянную улыбку и мягко давит на тормоза, уточняя: — Волчонок почуял родную стихию? Хейли задумчиво смотрит на окружающую их дубраву и приглушенно отвечает: — А ты знал, что тут водятся самые редкие в мире волки? Клаус усмехается, припоминая, что лет сто назад точно встречал тут исчезающую диковинку — рыжего волка. — Что ж, гибриду серого волка и койота придётся подвинуться — самым редким видом теперь здесь будем мы. И лучшим ответом Клаусу служит её одобрительное молчание.

***

Защита семьи — не просто слова, а вбитая в подкорку мозга, стучащая по венам мантра. Едва они заходят в двухэтажный дом, куда меньше того, что покинули в Новом Орлеане, Хейли ставит Клауса перед фактом: — Тут есть оборотни. Я чувствую их. Он, пристально наблюдая за Хоуп, делающей шаги в новом жилище, тут же отзывается: — Я знаю, Хейли, поэтому нужно быть осторожнее. — Ты кажется не понял, — она широко распахивает глаза и объясняет, словно ребенку, очевидные вещи. — Я — альфа, Клаус. И я знаю, как сделать так, чтобы в случае опасности они были на нашей стороне. Тревога отражается на лице гибрида, и тон в одно мгновение обретает привычный металл: — Нет. — Да, — Маршалл делает над собой усилие, чтобы не повысить голос. Ей удаётся — видимо, время, проведённое с Клаусом тет-а-тет, всё-таки приносит свои плоды. — Волки нам не враги, и тебе пора это запомнить. Через три дня полнолуние — я пойду к ним одна, а ты останешься с дочерью. Доверься мне, ладно? В Нике закипает злоба и то, что он ненавидит больше, чем собственных врагов — бессилие. Перед ней, перед её горящим взглядом и решительностью он на самом деле бессилен и, кажется, не привыкнет к этому никогда. — Ладно, — после раздумий с горем пополам соглашается он, — но если что-то пойдет не так, то я разорву их всех до единого. — Всё будет хорошо, — она позволяет себе дрогнувшую улыбку и касается его плеча, — я справлюсь. Как и всегда. — Надеюсь, — устало отзывается он и, слыша шум позади себя, отвлекается на Хоуп. — Господи, Хоуп, ты в порядке? Пока он успокаивает плачущего ребенка, Хейли зачарованно смотрит на них. Доверие внутри неё стучит ровным пульсом.

***

Уснуть не получается — Хейли нет дома уже два часа сорок две минуты. Клаус не находит себе места, перемещаясь с этажа на этаж, словно ураган, не знающий, что ему разрушить. То хватается за стакан с виски, то застывает над детской кроваткой, пытаясь успокоить себя видом спящей дочки, то бесцельно щёлкает каналы на огромной плазме. Нервы словно натянутая до предела тетива — Клаус знает, если она не вернётся через час — и ни минутой позже — он перевернёт весь лес вверх дном и уже сам примет меры, которые — о, безусловно! — не понравятся никому. И плевать ему хотелось на то, что скажет Маршалл со своей вечной протекцией оборотней — он не железный. Он, наживший себе сотни врагов, идущих по пятам, не остановится перед шайкой оборотней, если им вздумается сделать хоть что-то против Хейли. Клаус в красках представляет себе, как вырывает им всем сердца, и с укором говорит непослушной волчице: «Ну я же говорил, чёрт побери!». Все мысли его, как туман, но в каждой из них он спасает её. Всегда. Волнение заставляет нервно закусывать губы до боли, а поток мыслей, где фигурирует Хейли, он разобрать даже не пытается: Клаусу давно стало ясно, что она внутри него заняла отдельную ячейку, которая не поддаётся никакому объяснению. Сначала он пытался повесить простой и понятный ярлык: «Мать моего ребенка», но это не стало исчерпывающим ответом на некоторые вопросы, которое его то и дело тревожили. Слова Стефана отпечатались в голове, и считать Хейли исключительно матерью своего ребенка стало просто-напросто глупым. Там есть что-то иное — то, что Клаус не понимает. Или не хочет понимать. Знает наверняка Майклсон одно: если она не вернётся к оговорённому времени, то он устроит Северной Каролине весёлые деньки, залитые кровью. Хейли возвращается за пять минут до обещанной Клаусом вендетты. Она возвращается под далекий вой волков — и какого черта она выбрала единственный день, когда они находятся в звериной шкуре? – и с ледяным спокойствием в глазах. — Ты вернулась, — с явным облегчением выдыхает он, резко поднимаясь с кресла и разглядывая её во все глаза. Хейли кивает, и её маленькая, едва уловимая взору усмешка говорит Клаусу больше, чем все слова мира. — У тебя получилось, да? — Они оказались весьма сговорчивой стаей, — уклончиво объясняет она, хватаясь за бокал с недопитым виски. Глоток приятно греет нутро. — Однажды Джексон сказал мне одну интересную вещь — истинные главари должны говорить со стаей по-волчьи. Кажется, мне удалось. Клаус усмехается и чувствует, как зудящее волнение пропадает. Хейли, достающая из копны каштановых волос опавший сухой дубовый лист, выглядит забавной. — И что теперь? — Они хотят познакомиться с тобой. Хотят знать, стоит ли им защищать такого человека, как ты. Клаус ведет бровью и, хмыкнув, уточняет: — А что ты сказала? Хейли смотрит прямо, выдерживает странную паузу и тише говорит: — Сказала, что моей стае нужны союзники. А моя стая — это ты и Хоуп. Клаус не находит правильных слов для ответа и лишь глубоко вздыхает, поражаясь её правдивости и твердости, но выдавить из себя хоть что-то всё-таки приходится. — Я знал, что ты справишься, Хейли. Даже когда хотел бежать по твоему следу и отрывать чужие головы, — завершает про себя он, кивая ей и растворяясь за дверью. В этой же фразе Хейли читает искреннее: «Спасибо, что борешься за нас». Тепло приносит далеко не виски.

***

— Я Клаус, — скромно для самого себя представляется Майклсон вожаку стаи — рыжему мужчине средних лет с искристыми зелёными глазами, в которых отчетливо прыгают черти. Клаусу он нравится с первого взгляда. — Знаю. Однажды ты бывал здесь. Очень давно. Я — Мартин, — они обмениваются рукопожатием, и он продолжает. — Хейли была убедительна в своей просьбе, но хотелось бы выслушать и тебя. Вековые дубы покачивает южный ветер — теплый, нетипичный для осени Северной Каролины. — Много лет назад я был знаком с вожаком твоей стаи Александром, и тот факт, что мы разошлись с миром, уже говорит о многом, — Клаус раскидывает руки в стороны и глубоко вздыхает, прибегая к дипломатии. — Но это не угроза. Я желаю честный обмен: моя сестра — ведьма, и, быть может, я могу чем-то быть полезен вам. Не люблю быть должным. — Что ж, если Клаус Майклсон не угрожает, а предлагает взаимовыгодную сделку, то я думаю, что мы определЁнно найдем общий язык, — Мартин указывает рукой на свою немногочисленную стаю, стоящую позади. — Нас пусть и мало, но мы сильны. — Стая рыжих волков — живая легенда, — Клаус улыбается, припоминая, как однажды на его глазах старый знакомый разорвал пять вампиров. Кажется, на это ушло не более минуты. Рыжий безумец, истинный койот по своей сути — даже будучи Первородным вампиром он на мгновение дрогнул. Он помнит, кто они — черти в глазах выдают хорошо скрываемую правду. — Как и вы — два гибрида и их чудо-ребенок. Думаю, вы приехали в правильное место, — волк усмехается и, кивая, добавляет. — Мы сообщим, что нам нужно, Клаус. Сделка в силе. — С вами приятно иметь дело, — второе рукопожатие, и слова Мартина напоследок: — Услышишь три протяжных воя подряд — твои враги близко.

***

За осенью приходит зима. Влажная, дождливая и тёплая. Серость за окном, уже такая привычная взору, вызывает меланхолию, с которой каждый справляет по-разному. Клаус пополняет запасы виски, Хейли углубляется в чтение. Они привыкают друг к другу, к одиночеству на двоих, и слова зачастую оказываются лишними. Маршалл знает, что вторая отрицательная — любимая кровь гибрида; он запоминает, что Хейли с особым наслаждением пьёт первую положительную, и запасы донорской в их подвале всегда завалены именно ею. Дочь растет не по дням, а по часам. Шаги у Хоуп всё твёрже, а словарный запас уже давно выходит за привычные слуху «мама» и «папа». Она смешно выговаривает имя старшей сестры, сокращает до неузнаваемости имя Элайджи, на что тот лишь вздыхает в трубку и говорит Клаусу, что его влияние на ребенка местами отрицательно, но всё равно смеется, слушая детское щебетание. Без них откровенно паршиво — и Клаус, и Хейли скучают по дому. Об этом даже не обязательно говорить, всё читается во взглядах. На некоторые темы они ставят табу — Элайджа и Ками под запретом. У Клауса нет ни малейшего желания воскрешать в своей памяти образ смелой барменши — ещё слишком больно, — а Хейли же и вовсе не собирается делиться мыслями о том вечере, когда она отказалась от Элайджи и уехала с Клаусом в никуда. Это далеко не то, что нужно каждому из них сейчас. Это не то, что должно иметь место в их новом доме. Они заполняют его иными моментами, и стены со временем пропитываются детским смехом, ворчанием Клауса и молчанием Хейли. Так пролетают полгода. Дом, сокрытый магией Фреи, кажется крепостью, и жить в нём становится по-настоящему хорошо. Рыжая стая становится для них больше, чем стая. Клаус не любит слово «друзья», но понимает, что это определённо что-то очень похожее на это понятие. Они приходят в их дом не часто, но когда оказываются внутри, то смех и грохот пивных бутылок заполняет его полностью, от подвала до чердака. Клаус довольно улыбается, видя то, как расслабляется Хейли среди своих, а Хейли, обращая внимание на вечные задушевные разговоры Майклсона и Мартина на террасе дома, свою одобрительную усмешку скрывает. Однажды они остаются наедине, и разговор, кажущийся на первый взгляд обыкновенным, берет иное русло. Маршалл смотрит в окно, о чем-то думая и, будто бы случайно говорит: — Я никогда не думала, что мы сможем ужиться вдвоём. Скажи мне это два года назад, и я бы рассмеялась. — Я тоже, — Клаус, не отводя взгляда от пламени в камине, соглашается. — Но всё меняется, Волчонок. Ты, я, обстоятельства, события. Всё. Она отвлекается от стекающих капель дождя по стеклу и садится неподалеку от мужчины, перехватывая из рук бокал с бурбоном — Клаус уже привык, что его алкоголь всегда оказывается в её ладонях. — Я много думаю о том, что мы оставили. Думаю о Джеке, — голос у неё ровный и спокойный, но вот сердце… Клаус отчётливо слышит участившийся пульс и оборачивается, внимательно смотря в её лицо, на котором играют блики огня. Красивая. Он молчит, давая ей время для того, чтобы подобрать нужные слова — они в этом чертовски похожи. — Мне не хватает его. Знаешь, он ведь был для меня не только мужем, Клаус — он был другом, братом… Всем. А теперь его нет. — Я понимаю, — Клаусу сложно быть откровенным, но он знает, что если она решилась на это сама, то он обязан пойти на встречу. — Я тоже кое-кого потерял. Ну, ты знаешь. Хейли понимающе кивает и делает усилие — улыбка у неё получается печальной, но искренней. — Наша клятва… Если когда-нибудь я нарушу её, то только с тем, кому буду доверять, как Джеку. Я смутно это представляю — таких, как он, нет, но вдруг, — она пожимает плечами и опускает взгляд, будто бы мысленно извиняется перед тем, кого рядом нет, за слова, которые застревают в Клаусе острым лезвием. — Ты достойна быть любимой, — откровенно сообщает Клаус и, замечая удивление в лице Хейли, тут же находит слова для объяснения. — Я имею в виду, что однажды ты найдешь то, что потеряла. Обязательно. — Как и ты, — мгновенно бьёт в ответ своей правдой Хейли, и уже Клаусу приходится усмехнуться. — Думаешь? Я натворил много дерьма для того, чтобы внезапно стать счастливым. — Чёрные полосы, белые полосы… Всё меняется, ты, кажется, так сказал? — она протягивает ему бутылку бурбона и салютует бокалом. Клаус с тостом солидарен, и ему чертовски хочется верить ей. В её словах — надежда. — Ты идёшь спать? — уточняет она, поднимаясь на ноги. — Последнее время бурбон действует на меня, как снотворное. — Я ещё посижу, — Клаус кивает на огонь. — Дождь за окном, пламя камина — моим нервам пойдет на пользу. — Тогда спокойной ночи, — Хейли останавливает около двери и, обернувшись, с улыбкой добавляет. — Спасибо за разговор. Мне было нужно поделиться. — Всегда к твоим услугам, — дверь с тихим щелчком захлопывается, и он остаётся один. Он несколько покривил душой, когда сказал про дождь и пламя — спокойной его душу делают два мерных дыхания, касающиеся острого вампирского слуха каждую ночь.

***

Увы, спокойствие не может длиться вечность. Вместо волчьего предупредительно воя Клаусу поступает полный тревоги звонок. — В чём дело, Мартин? — Одиннадцать вампиров. Уже здесь. Мы окружили дом по периметру на расстоянии двух километров. — Сейчас буду, — Клаус переводит озлобленный взгляд на взволнованную Маршалл, играющую на полу с дочерью и отвечает на немой вопрос: — Они пришли. — Я пойду с тобой, — тут же срывается с места она, на что получает твердый словно гранит ответ. — Нет — ты остаёшься с Хоуп. Не обсуждается, Хейли, — он хватает куртку со спинки дивана и в мгновение ока оказывается около входной двери, угрожающе поясняя: — Даже не думай идти за мной — пожалеешь. Тьма за окном впервые за время пребывания здесь кажется пугающей. Хейли, замерев на месте, слышит, как оглушительно громко о грудную клетку бьётся собственное сердце. Что-то напоминает. — Папа скоро вернется, милая, — гладя дочку по волосам, обещает Маршалл самой себе. Страх же, будь он проклят, сжимает руки в кулаки.

***

Окровавленный с головы до ног, с безумным горящим взглядом Клаус распахивает дверь и сталкивается с Хейли. Нет, не сталкивается: она на вампирской скорости сбегает со второго этажа, замирает на одну секунду-пропасть и, выкинув за пределы сознания всё, что кажется лишним и давно себя изжившим, оказывается в непоправимой близости. Клаус чувствует её сомкнувшиеся руки на своей шее, слышит сбивчивое дыхание и неосознанно, очень неловко обнимает Хейли в ответ. — Я убил их. Одного оставил на завтра — устроим с Мартином небольшое представление. Хороший коп, плохой коп, — он знает, что несёт ахинею, но иначе не выходит — Маршалл обезоружила, выбила из головы все мысли разом и замкнула внимание на себе одной. — Иначе и быть не могло, просто… Просто я отвыкла от этого безумия, — Хейли не умеет оправдываться, и получается откровенно паршиво, но она продолжает шелестеть ему в шею, чувствуя, как в чужой груди, в которую будто вкололи добрую дозу адреналина, бьётся сердце. — Ты в порядке, это хорошо. Он отстраняется и, замирая в её глазах темным силуэтом, с осторожностью касается распущенных волос: — Ты выглядишь непривычно милой, когда волнуешься, Волчонок. Смех у неё искристый и яркий — запоминается навечно. Смущение же постоянно твердой, как скала, Хейли и вовсе кажется внеземной утопией. — Нам стоит выпить за твой успешный бой? — пожимает она плечами и скрывается в темноте подвала, оставляя Клауса с рассеянной улыбкой на губах и теплом объятия наедине. — Читаешь мысли, — бросает ей вслед, выкидывая в урну разорванную от чьих-то клыков куртку.

***

— Если бы Элайджа узнал, сколько мы пьём при ребенке, он бы лишил нас родительских прав. — Хоуп спит, мы находимся в милях от города... Думаю, он бы понял, — Хейли, в подтверждение своих слов, залпом осушает бокал. — Тем более, есть повод. Кто они? — Вампирша Элис, — стараясь не вдаваться в подробности, уклончиво отвечает он, на что Хейли закатывает глаза. — Очередная мстящая сучка, ничего нового, — её осуждающий тон тонет в сарказме, и Майклсону остаётся лишь капитулировать. — Да, у нас с Элайджей однозначно странный вкус на женщин. Хейли задумчиво обводит взглядом комнату и, зацепившись за эту многозначительную фразу, уточняет: — Я тоже из числа «странных женщин»? Клауса этот вопрос сбивает с толку и заставляет отвести взгляд куда-то в сторону — момент неловкости перерастает в разрастающуюся пропасть. Хейли с усмешкой кивает: — Я так и думала. — Ты неправильно растолковала моё молчание, — голос Клауса твёрд, словно он говорит о самых понятных вещах в мире, не понимая абсолютно ничего. Особенно то, почему ему так важно объяснить ей то, что он на самом деле думает. — Ты — другая. Сложная, конечно, строптивая и сильная, но точно не из их числа. — Майклсон делает глубокий вдох, решаясь: — Из всех женщин, которые не являются моими сестрами, я доверяю только тебе, Хейли. За окном — тишина. Ветер затих ещё несколько часов назад, волки ушли в город отмечать победу, а в доме замерло всё в один момент, стоило этим словам сорваться с уст Клауса. Маршалл оборачивается к нему медленно, впивается зелёными глазами куда-то в душу и дрогнувшей рукой тянется к его ладони. У неё тонкие пальцы и бархатная кожа на ощупь, и он сжимает руку сразу же, чувствуя, как в венах стучит кровь. Он помнит тот миг, когда впервые сказал ей это — в болотах Нового Орлеана, и помнит её доверчивый взгляд перед тем, как он, для её же безопасности, свернул хрупкую шею. Сейчас Хейли смотрит так же чисто и прямо, вот только причинять ей боль — какую-либо — больше не хочется. Больше не нужно. Дышать сложно — воздух тяжел и маслянист, но им удаётся. Клаус, не двигаясь, просто ждёт чего-то, и она понимает, без слов пододвигаясь ближе. Непозволительно близко. Ослепительная. — А я доверяю тебе. Так, как доверяла... ему, — бьёт розгами прямотой, душит искренностью и распахивает душу настежь. Клаус, не в силах смотреть в эти глаза напротив, прикрывает веки. Пытается осознать и принять. Не может поверить, что это происходит на самом деле. Он, она, их маленькая дочь, спящая наверху, дом, ставший родным, стая, доказавшая свою верность, сердце, трескающееся в грудной клетке по швам, горячее дыхание в непоправимой близости. Будто самая лучшая из сказок, которые он слышал в детстве ещё от любящей матери, оживает и становится его реальностью. Он распахивает глаза и позволяет себе потонуть без остатка. И будь что будет. — Я с тобой, — важностью рвёт на части, прожигает каждую клетку тела и дарит потерянное давным-давно тепло. Хейли тянется к нему, закрывая глаза. Целует осторожно, так, словно от прикосновения или она, или он в ту же секунду растают, словно дымка тумана. Возможно, это длится всего секунду, возможно — целую вечность, но, когда она отстраняется, что-то навсегда меняется. Они уже не безумны, как в тот раз, изменивший их жизни и соединив в одну; они спокойны и немного устали после долгого пути. Клаус притягивает её к себе, обнимая за плечи, и накрывает пледом. Говорить не обязательно — всё и так ясно, как божий день. Но Майклсон говорит, касаясь губами её виска: — Надеюсь, тебе понравятся мои ночные посиделки у огня. Я хотел бы. —Уже, — удобно устроившись на его груди откликается Хейли, и ладонь в ладони становятся намертво завязанным морским узлом. В Северной Каролине вновь наступает осень.